Автор: adminder

Никогда не забуду 20 сентября 1986 года. Для нас, строителей, это был праздник – открытие нового поселка. Переселенцев привозили автобусами по две-три семьи в каждом. Обстановка – торжественная. Музыка, цветы.
Пожалуй, мы волновались больше, чем приезжающие радовались. И это понятно: первый экзамен на сдачу жилых объектов, где последнее слово за новоселами…
Каждый дом был рассчитан на одну семью. Причем каждое новое жилье – для конкретной семьи. Этому предшествовала объемная и трудоемкая работа: изучение численности жильцов, их возрастного ценза, и, что немаловажно, пожеланий будущих новоселов.
Строители постарались. В домах для людей преклонного возраста установили телевизоры, повесили ковры и картины.
Со стороны могло показаться, что эта пара «молодоженов», отметившая свое пятидесятилетие, — сухонький старичок, бережно поддерживая хрупкую супругу, говорил:
— Клава, ты только посмотри, какая красота. И газ есть и вода… А вон, видишь, между домиками церковь светится. Далеко ходить не нужно будет…
— Да, Андрюша, здесь так хорошо: светло, чисто. Как в раю…
— Смотри, Клаша, кто-то даже дерево перед входом посадил…
Старушка смахнула набежавшие слезы.
— О таком я и мечтать не могла…
И тень большой грусти легла на, казалось, просветленное лицо старушки.
— Ты помнишь нашу яблоньку, что мы с тобой посадили в день нашей свадьбы? Ту, что росла у самого порога?
— Конечно, помню. Такое не забудешь…
— А здесь, на новом месте, нашей старой яблоньки не будет…

Притчей во языцех всех советских фильмов о строителях было отсутствие или несвоевременная поставка исходных материалов: щебня, кирпича, цемента, песка и т.п. Это бич любой стройки. Кроме той, о какой я сейчас пишу.
Стройматериалы поступали со всех уголков страны. Равно как и рабочая сила. В день приходилось разгружать по 70-80 железнодорожных вагонов. Причем вписаться необходимо было в определенные временные рамки.
Люди уставали до изнеможения. Но слово «надо» было выше и сильнее любого хныканья.
… Железнодорожная станция. Идет разгрузка кирпича. Женщины перекидывают этот строительный «хлеб» из вагонов в бортовые автомобили.
Замечаю: одна молодая женщина в рабочих перчатках как-то неуклюже берет кирпичи и с явным усилием кладет их в кузов машины. Подошел.
— А вы сами откуда? – Спросил, чтобы дать ей передохнуть.
— Из Мариуполя.
— А звать-то как?
— Оксана.
Подумалось: в такую жару ей бы на пляже лежать или с детишками в тени поиграть, а не с кирпичами надоедливыми возиться.
Неожиданно для нее попросил:
— Снимите, пожалуйста, перчатки.
Совсем еще юное лицо залил румянец смущения и непонятной какой-то вины.
Я увидел ее ладони. Кожа на них была стерта. До молодой кожицы – ярко-розовой…
— Когда вахта заканчивается?
— Хочу успеть выполнить норму до 25 августа. Понимаете, у меня двое детей, а их еще нужно собрать и подготовить к школе. В первый класс пойдут…
Она улыбнулась, подула на ладони и снова надела перчатки…

Невыполненная просьба
Любая стройка без четкой работы штаба – это как взвод солдат без командира. В состав штаба входили руководители всех стройотрядов. Как правило, это были заместили генеральных директоров крупнейших предприятий области – «Азовстали», «Тяжмаша», «НКМЗ», «Стирола», «Точмаша», Харцызскоготрубо-электро-сварочного завода и многих других.
«Главнокомандующим» этого гигантского строительства был Евгений Иванович Карягин – человек волевой, целеустремленный и глубоко порядочный. Не случайно в одном из поселков проспект носит его имя. А его фразу, сказанную мне однажды, я запомнил на всю жизнь: «Не торопись в работе, но делай все быстро!»
Совещания Евгений Иванович, помимо плановых, мог провести в любое время суток. В зависимости от ситуации. И попробуй опоздать или прийти в неряшливом виде.
За день вместе с водителем Геннадием я «наматывал» несколько сотен километров. Как-то обратил внимание, что один из костюмов значительно запылился. Попросил Геннадия:
— В свободное время завези костюм в химчистку. Не службу, а в дружбу…
— Сделаю.
На следующий день Геннадий вернул мне костюм и с досадой сказал:
— Химчистка не взяла.
— Это еще почему?
— На нем слишком много радиации…

Такое невозможно было представить даже в самом страшном сне. Но это случилось 26 апреля 1986 года. Температура вышедшего из строя атомного реактора достигла 5 тысяч градусов.
Радиационное облако три раза обогнуло земной шар.
800 000 ликвидаторов получили высокие дозы радиации.
Зараженная территория составляла 155 000 квадратных метров.
Более 400 000 человек было переселено…
Тогда тридцать лет назад, на нашу землю пришла большая беда. Вся страна жила как большой, нервный, но единый организм. Спасатели, ученые, врачи, в основном добровольно подобно Александру Матросову, бросились к смертоносному огню спасать свою землю. И не только свою.
Строитель – одна из самых мирных профессий на планете. Но когда в наш общий дом стучится беда: стихийное бедствие или война – строители солдатами становятся в общий строй спасительной армии. Так было и так будет всегда.
Автор этих строк с первых дней техногенной катастрофы возглавлял Донецкий областной отряд строителей в Чернобыльской зоне. Поставленная задача была непростой: в селах Лехновка и Родницкое построить для переселенцев из опасной зоны две тысячи домов. Но прежде всего нужно было выполнить так называемый нулевой цикл – скосить рожь и подготовить площадки для возведения новых жилых комплексов с инфраструктурой. А это значит, что в голом поле предстояло проложить дороги, протянуть линии электропередач, построить школы, магазины, больницы, Дворцы культуры, бани.
Работали не за страх, а за совесть. Без преувеличения – круглосуточно.
Представьте себе колючую проволоку вокруг атомной станции со знаками «Стоп!» и надписями: «Зараженная зона. Опасно для жизни». При виде их у меня всегда возникало странное чувство непонимания. Как будто опасность угрожает людям только по ту сторону проволоки. А здесь ее уже нет.
Сегодня пусть даже штрихами, но я хочу рассказать о людях, самоотверженно работавших для создания благоприятных условий жизни переселенцам и живших со мной рядом по эту сторону колючей проволоки.

Они не виделись почти два года. С тех самых пор как началась эта непонятная и никому ненужная война.
Андрей – лирик и сангвиник по натуре. В свое время он учился на каких-то литературных курсах. Ефим – напротив, физик и меланхолик. Но с аналитическим мышлением. Это был как раз тот случай, когда противоположности притягиваются. И, может быть поэтому, они дружили легко и всегда понимали друг друга с полуслова. Если у одного возникала какая-то проблема, то второй тут же приходил на помощь. Причем, делал это ненавязчиво, а как бы, между прочим. Так дарят другу нужную ему вещь, говоря при этом
— Возьми на память. У меня (он, она, такая, такой) еще есть. Зачем мне две (два)?
И не важно, что расстаешься с ценной вещью, которая у тебя (уже была) в единственном экземпляре, если сегодня твой подарок другу нужнее, чем тебе.
Забегаловка с «экзотическим» названием «Закусочная» была пуста. То ли время раннее для наплыва посетителей, то ли большая часть малочисленного мужского населения, остававшегося здесь, в прифронтовой полосе, бросила пить. Даже пиво.
Они присели на лавки напротив друг друга. Так удобнее видеть глаза собеседника.
— Это сколько же мы не виделись?
Ефим метнул на Андрея пытливый взгляд, как бы проверяя его память.
— С тех пор как ты уехал.
Андрей сделал несколько глотков из пузатой кружки и, поперхнувшись, выдавил из себя:
— После первых же обстрелов города, трусишка…
Последнее слово явно зацепило Ефима, но он сделал вид, что не расслышал.
Андрей тоже сделал вид, что обидное слово случайно сорвалось с губ. Он сделал небольшую паузу и уже миролюбивым тоном спросил:
— Как там твоя Катя? Все в порядке? Надолго приехал?
Ефим был верен себе и своей логике, которая Андрею казалась «железной».
— Ну, брат, ты сразу три вопроса задал. Как три напитка в одном бокале. Но я отвечу. Во-первых, Катя уже не моя. Нашла себе мужика покруче и помоложе. Столица, сам понимаешь, дама капризная и ненасытная. Как я и все бабы. Да и разошлись с ней. Официально.
Жестом руки он подавил желание Андрея что-то спросить.
Во-вторых, ответ прост: не все в порядке. В-третьих, на пару дней. Забрать кое-какие бумаги.
И, наконец, в-четвертых. Как тебе нравится во-первых?
Пауза. Почти по Станиславскому. За ней банальное, извечно знакомое многим, восклицание:
— Но ведь вы любили друг друга!
— Любили? Да. И женился я на Кате по любви. Большой любви. Да вот развелся… по расчету.
— Это как?
Вопрос был риторическим.
Они еще долго сидели за деревянным столом, перебирая, как четки, годы , факты, сплетни и домысли. Спорили и соглашались. Не соглашались и снова спорили. Но уже не как лирик с физиком, а как два, надломленных временем человека, незаметно для себя превратившихся в циников. Только в одном их точки зрения совпадали: причиной несчастий была война.
Но так ли это? Не она ли стала пробным камнем, лакмусовый бумажкой для проверки чувств, поступков, проверкой на человечность, порядочность и честность?
Что-то сломалось в каждом из них за эти два года. Какая-то невидимая пружинка то ли лопнула, то ли сильно заржавела. Напротив друг друга сидели не старые добрые друзья- антипода, а совершенно чужие люди. Каждый из них чувствовал это, но произнести вслух не решался
— Пора расходиться, надломленным голосом произнес Андрей. – Скоро комендантский час вступит в силу. Не ровен час…
А сами молча продолжали сидеть, словно выжидая, кто из них уйдет первым.

 

Люди, люди, — высокие звезды.
Долететь мне бы только до вас!
Расул Гамзатов

Эту историю доверительно рассказал мне проверенный временем товарищ, собрат по перу и творчеству. Я проникся ею, тем более что наши пути неоднократно пересекались и в какой-то степени я тоже имел к ней отношение. Но об этом позже.
Глубокое советское время. Северный Кавказ был тогда своим, как, скажем, Москва, Кижи или Ленинград.
Мой друг отдыхал вместе с женой и маленькой дочуркой в Абхазии, небольшом городке Гантиади, отличительной особенностью которого были шашлычные на каждом углу, стаи бездомных собак и тьма мух.
Поселились они в съемной комнате двухэтажного особняка. Как и полагается, утром – море, купание, рыбалка. Хозяин – частный предприниматель – держал несколько мастерских по изготовлению мужской и женской обуви.
Раз в неделю он объезжал свои владения для сбора «дани» — выручки за проделанную о реализованную продукцию. А она пользовалась спросом – сшитая по последней моде, мало чем отличалась от «фирмовой», разве что только своего товарного знака не было.
Крайняя «точка» приютилась на берегу озера Рица, куда хозяин любезно пригласил съездить на своей «Волге».
Зрелище – непередаваемое! Не дорога, а настоящий серпантин. А с высоты горного ущелья вид на озеро – словно в сказке какой-то: синяя-синяя гладь. Сродни разве что только Байкалу.
Там мой друг и познакомился с отцом хозяина – Николаем Николаевичем Николаенко. Он так толком и не понял, почему у отца чисто русская фамилия, в то время как имя и отчество его сына – Ашот Альбертович. Но это не столь важно. Мало ли что бывает в жизни…
Два дня пребывания на озере оставили неизгладимый след в жизни представителей Донбасса. Прежде всего, красотой природы и гостеприимством горцев, как они себя называли.
Николай Николаевич оказался незаурядным человеком. Хорошо знал русскую поэзию, как равно, и абхазскую. Они сразу нашли общий язык и говорили, словно старые закадычные друзья. О творчестве советских писателей, о строчках Расула Гамзатова и том, кто помогал ему написать книгу «Высокие звезды», за которую дагестанский поэт был удостоен высокой правительственной награды – Ленинской премии. Они говорили много и долго – до первых лучей солнца. Несмотря на разительную разницу в возрасте.
Так, наверное, горный ручей, робко берущий начало высоко в горах, сливается с молодой бурной рекой и ставится неотъемлемой его частью.
На прощанье Николай Николаевич вручил моему другу сверток. В завернутом домотканом большом национальном полотенце лежала скрипка.
— Возьми на память. Мне некому ее подарить. Внуки давно не живут с нами, а со временем она просто пропадет. Я не уверен, но, как мне говорил один из антикваров-старожилов – это скрипка Страдивари. Видишь, внутри даже экслибрис сохранился. Не совсем четкий, правда. Но как знать. А вот под грифом я аккуратно метку сделал: «От Н.Н.Н.» То есть от меня…
Прошло несколько лет.
Услышав эту историю, я, естественно, спросил:
— А где сейчас эта скрипка? – На что обладатель раритета ответил как-то уклончиво и явно расстроено:
— До юбилея была. На торжество приехало много гостей: писатели, поэты, журналисты местных газет, радио и телевидения. Скорее всего, в состоянии эйфории я передарил ее кому-то. А вот кому – не помню.
И, как бы, оправдываясь, виновато добавил:
— Я ведь все равно играть не умею…
Прошло еще несколько лет.
Товарищ начал издавать литературный журнал, который стал популярным среди творческой интеллигенции страны, а, значит, большим тиражом похвастаться не мог. Одним словом, он был убыточным.
Я видел, как маленький, но по-настоящему творческий коллектив пытается изо всех сил не утонуть в бурном литературном потоке графоманов и случайных авторов,как трудно ему выжить без финансовой поддержки государства, без мало-мальски достойного числа подписчиков. Как и чем мог – помогал новорожденному журналу стать на ноги, на себе ощущая какое доброе дело делают настоящие энтузиасты и друзья. Когда же узнал, что для выхода в свет своего детища литераторы арендуют в типографии часть стола и два стула, твердо решил построить для редакции журналы помещение. Благо, для этого у меня были возможности.
Без ложного хвастовства скажу, что я горжусь тем, что был шеф-редактором журнала, что наше издание поднялось до таких высот, что Международным Сообществом писательских Союзов было рекомендовано студентам Московского лит. института имени М. Горького как пособие для изучения творческого процесса в Украине.
И все было бы хорошо, если бы безумные интриги политиканов не принести на нашу землю войну. Но сегодня я не об этом. Редакцию (не без помощи своих друзей) построили. Мой друг был на седьмом небе, если, конечно, это седьмое небо существует. А потом – все по традиции: перерезанная символическая красная ленточка, выстрели шампанского и одобрительные возгласы друзей журнала. Их на от момент было уже немало. Особенно после того, как мы сообща провели на базе отдыха в посёлке Седово, что на берегу Азовского моря, выездное заседание редколлегии журнала, членами которой стали представители всех областей Украины. И не только. Других республик тоже.
Любое новоселье имеет удивительное свойство: когда-то заканчиваться.
Когда все разошлись, я осмотрел редакцию взглядом профессионала. Вроде бы все недурно. Как и задумывал. Обратил внимание на ниши в стене, где стройными рядами, как солдаты в строю, стояли книги. Хозяина, хозяйки, мои…
И вдруг мой взгляд приковала немного затененная ниша, в центре которой стояла скрипка. А к ней как-то неуклюже приткнулся новенький футляр для этого нежного инструмента. Подошел поближе. Перед скрипкой монограмма, сделанная на компьютере и аккуратно вставленная в смычок: «Скрипка известного украинского писателя Григория Федосеевича Кривды, подаренная за два года до ухода из жизни». 1997 год.
Перехватив мой взгляд, хозяин редакции сказал:
— Григорий Федосеевич – крестный отец моей второй книги.
И с гордостью сказал на украинском: «Людяна людина…»
Я аккуратно взял в руки нежное тело деревянной певуньи и вздрогнул: на грифе отчетливо высвечивалась пять букв: «От Н.Н.Н.». Я вздрогнул. И одна мысль начала опережать другую. Видимо, обладателя раритета сбил с толку новенький футляр, который ему не дарили, а остротой зрения он никогда не хвастался…
С трудом подавив в себе первое желание, решил промолчать. Рано или поздно мой друг обнаружит найденную «пропажу». Сюрпризом будет. А в том, что скрипка вернулась к своему законному «владельцу» спустя четверть века, есть свой добрый знак: Богу виднее, что он делает.

Коллектив технического отдела небольшого завода местной промышленности был небольшой, впрочем, как и сам завод, и, на первый взгляд, очень дружный, несмотря на резкие перепады в возрасте – от семнадцати лет до пятидесяти пяти.
Николая, вчерашнего выпускника техникума, приняли охотно и радушно. Да и как могло быть иначе: он не скандальный, выдержанный, даже застенчивый. С людьми легко находил общий язык, а если с кем сближался, то надолго.
Чертежницами у пульманов всегда стояли две Валентины – одна его возраста, худенькая, шустренькая и очень острая на язык. Старший техник Иван Васильевич предупредил новичка:
— Ты, хлопец, ей пальцы в рот не клади, а то откусит всю руку.
— И не подавится?
— Нет. А если пойдешь на поводу – откусит и другую.
Вторая Валентина была близка к своему пенсионному возрасту, и все ее уважительно называли не иначе, как Валентина Петровна.
Непонятно за что, но она невзлюбила Николая еще задолго до того, как он впервые перешагнул порог отдела. Поговаривали, что узрела в нем потенциального преемника на ее «должность».
Тот же Иван Васильевич как-то сказал ей:
— Да что вы волнуетесь так. Парень через месяц-второй уйдет на службу в армию. А наш ДИР специалистами не разбрасывается…
ДИР – это директор. Дмитрий Ивлевич Рогов. Такая вот симпатичная аббревиатура. О ДИРе в цехах говорили с гордостью: «Если наш Рогов рогом упрется, то все достанет – и новые станки, и новую оснастку для оборудования, и черта лысого кучерявым сделает».
Валентина Петровна люто возненавидела Николая. Как особь и заклятого врага. Ее ненависть невольно материализовалась в его мозгу, вызвав ответную реакцию. В таких случаях говорят: «Все взаимно». До одного случая.
В жаркий субботний день почти весь отдел собрался выехать покупаться в море, позагорать, и, как говорится, пообщаться не в официальной обстановке. ДИР щедро дал заводской «Пазик», и через пару часов все были на пляже. Некоторые сотрудники прихватили с собой детей и те добавили шума, смеха и восторга честной компании.
Ближе к обеду море стало по-своему нервничать: волны набегали одна на другую и прямо на глазах поднимались все выше и выше. Как молоко в большой кастрюле при кипячении. Приближался шторм.
Детвора и женщины быстро покинули воду и бегом к своим палаткам. «Горячие головы», напротив, начали прыгать в набегающие волны, испытывая себя и свой характер. Среди первых отчаянных был и Николай.
Нырнув как можно глубже, он, задевая пальцами ног песчаное дно, начал уходить все дальше от берега…
Николай не успел вынырнуть, чтобы набрать в легкие воздух, как высокая волна, словно большая черная туча, накрыла его. Отчаянные попытки удержаться на поверхности не удавались.
Обессилев, со страхом почувствовал, что мужество покидают его, заставляя сдаться на милость стихии.
Перед глазами замелькала цветная картинка: по кругу, хохоча и, строя рожицы, крутились ехидные и злорадные лица. Как в фильме «Братья Карамазовы», промелькнуло в мозгу. С той лишь разницей, что все они были на одно лицо. Самодовольное лицо… Валентины Петровны.
«Ну, нет уж! Не дождетесь!»
Последним усилием воли Николай выбросил свое тело из воды. Его тут же подхватила тяжелая и сильная волна, передавая другой, та – следующей. Море сжалилось над неудачливым пловцом и, словно полуживого котенка, выбросило на берег.
Придя в себя, Николай окончательно осознал, что с ним произошло. Страх и инстинкт самосохранения остались там, глубоко на дне. А здесь, на берегу, в безопасности, их сменило новое, незнакомое, но приятное чувство – очищение.
И снова перед глазами замелькал тот же калейдоскоп с лицами (как в фильме «Братья Карамазовы»), но на этот раз лицо Валентины Петровны было добрым, улыбчивым и счастливым.

У начальника СУ-112 Николая Ивановича Кострыкина я бывал крайне редко. Наверное, потому что его управление находилось рядом – в десяти минутах ходьбы. Как правило, пристальное внимание уделял периферийным участкам: там и проблем всегда больше и запросы поаппетитнее…
А вот к НИКу (как любовно называли почти все в нашей системе начальника СУ-112) приходил, когда на душе было паршиво или требовался совет мудрого товарища.
Мы дружили много лет. Мне всегда импонировала его эрудиция и почти энциклопедические знания.
Не случайно говорят, что талантливые люди талантливые во всем. Его небольшой кабинет мало чем был похож на стационарное пристанище строителя-профессионала. Разве что ряд полок с документацией, да привычная атрибутика начальника СУ – стол с тремя телефонными аппаратами (один из них – прямо со мной), небольшой старенький компьютер да рабочая тетрадь, испещренная многочисленными записями. Научно-технического характера и беллетристикой местных авторов.
Главной особенностью небольшого рабочего кабинета была аура. Здесь всегда дышалось легко и свободно несмотря на особый постоянный запах табака.
— Это «Герцеговина Флор», — пояснял он. – Друзья из Москвы оказией передают.
В тот раз я шел к НИКу по его просьбе. Редкий случай. Но раз попросил, значит, надо.
— Выкладывайте, Николай Иванович, что случилось?
— Понимаешь, Васильевич. Просьба у меня не совсем обычная…
Просьба НИКа была действительно необычной. Его дочь Лиза, как выяснилось, писала стихи. Тайком от нее он собрал все ее произведения и решил к совершеннолетию дочери издать первый ее сборник. Так сказать, сделать приятный сюрприз.
— Ты, Васильевич, поэт известный, да и тяги у тебя есть в издательстве. Поможешь?
Мог ли я отказать старому другу? Вопрос риторический.
Рабиндранат Тагор однажды сказал сакраментальную фразу: «Мы узнаем человека не потому, что он знает, а по тому, чему он радуется». А что может лучше раскрыть внутренний мир человека, чем его стихи, если, конечно, он их пишет?
Честно говоря, надежнее средства я не знаю, ибо стихи – зеркало внутреннего мира пишущего, его откровений и тайных помыслов. Кое-что в стихах Лизы мне не понравилось: в них нередко сквозила фальшь. Но я тут же успокоил себя: пройдет со временем.
В оговоренный час книжка юной поэтессы вышла в свет. Счастливый отец в канун дня рождения дочери положил сигнальный экземпляр сборника ей под подушку. Можно только представить в какой восторг пришла его Лиза!
В каждодневных заботах и буднях незаметно пролетело три года. Как и прежде, мы с НИКом встречались только в случаях крайней необходимости.
Однажды мне довелось срочно уехать в длительную, но очень важную, командировку. И там, вдали от дома, я узнал, что мой добрый товарищ Николай Иванович Кострыкин, наш уважаемый и любимый НИК скоропостижно скончался прямо за рабочим столом. Назойливым молоточком больно забила по вискам строчка Высоцкого: «Только в бешеной скачке теряем мы лучших товарищей, на скаку не заметив, что рядом товарища нет…»
Вернувшись из командировки, первым делом зашел в главк, доложил о поездке, спросил, когда и как похоронили Николая Ивановича. На душе стало почему-то так тоскливо, и так остро захотелось вдохнуть ауру НИКа, что я даже пропустил мимо ушей последнюю фразу Главного: «А у нас тут кадровые перестановки…»
Входная дверь в СУ-112, как и обычно, был открыта. А вот и кабинет начальника. Но почему нет таблички с его фамилией? Ах, да. Он ведь умер…
Толкнув дверь, осторожно вошел в кабинет. И остолбенел. На полу стопками лежали, как птенцы, выкинутые из гнезда, любимые книги Николая Ивановича. Пахло сырой штукатуркой и еще чем-то неприятным. Вывел меня из оцепенения голос:
— Здравствуйте, Михаил Васильевич! Вы меня помните? Я – Лиза. Дочь Николая Ивановича. Вот теперь здесь буду работать. Как говорится, вместо папы…
Я поперхнулся, пытаясь в глотке сжатого воздуха поймать хотя бы легкий привкус «Герцеговины Флор», но безуспешно. И сразу стало противно до тошноты от откровенного запаха равнодушия.

Эти два дома стоят напротив друг друга. Неподалеку от моего жилого строения. На Гладковке – элитном районе родного города. Одним из первых таких «козырных» мест был поселок Пески. За городом, правда. Далековато. Но воздух, как в сказках…
Был… Горько сегодня говорить об этом. От Песок осталось почти то, что от знаменитого Донецкого аэропорта. Если не хуже. Но в поселке все-таки люди жили. До войны, до обстрелов, до самоуничтожения…
Нынче я редко бываю в родных местах. Так сложились обстоятельства. Но вот на что обратил внимание.
Два дома, что напротив друг друга, резко отличаются, как кошка от собаки.
Первый – с солидным фундаментом, поднятым на уровень человеческого роста, с кладкой из красного кирпича с этакой синусоидой вверху – как раз для шустрых мальчишек. Дескать, вот вам дорога в сад!
Беда в том, что из этой своеобразной ниши торчали, как зубы разъяренного волка, забетонированные куски стекла…
Второй дом – более скромный, с обычным низеньким забором, который высокому человек перешагнуть особого труда не составит. Но сад… И вишни, и яблоки, и абрикос, и малина с клубникой… Ешь, бери – не хочу. И люди в нем живут добрые, отзывчивые и не жадные.
За короткое пребывание в родном поселении всего наслушаешься.
За последнее время дом с саблезубыми стеклами грабили несколько раз. Предварительно, правда, к табличке «Осторожно, злая собака!» кто-то масляной краской дописал: «И хозяин тоже».
Дом напротив мальчишки «не бомбили». Фрукты хозяйка время от времени сама выставляла в ведрах за калиткой. Их всегда забирали, но ведра никогда не пропадали.
Тетя Надя – добрейшая и все знающая старожилка, в прошлом учительница, мне, седовласому, как школьнику на уроке, начала объяснять:
— Вот вы, Михаил, человек образованный, стали бы, будучи мальчишкой, воровать, яблоки, если они лежат перед вами?
Я задумался. Вспомнил свои первые ворованные яблоки из чужого сада. Вспомнил, как дед Афанасий догнал нас, а вместо плетки в руках у него было ведро с яблоками.
Или мир стал злее и ненавистнее, или мы стали слишком меланхоличными.
Не знаю.

(немного о творчестве)

Черные диски пластинок, которые дарили нам в детстве голоса Федора Шаляпина, Леонида Утесова, Клавдии Шульженко, Людмилы Руслановой, Марка Бернеса, Мирей Матье, Дина Рида и многих других знаменитых певцов, чьи фамилии мы тогда просто не знали или не запомнили, давно уже днем с огнем не найдешь. Да и к чему они сегодня? Патефоны стали реликвиями, а проигрыватели еще лет двадцать назад можно было увидеть на мусорных свалках. Как, впрочем, и запутанные светло-коричневые ленты магнитофонных бобин.
Среди двух коробок пластинок, найденных на чердаке отцовского дома, я долгое время хранил одну. С голосами поэтов и писателей – Максима Горького, Михаила Светлова, Владимира Маяковского, Сергея Есенина, Евгения Евтушенко.
Когда появлялась возможность, я, затаив дыхание, слушал живые голоса любимых мною литераторов. И не в исполнении актеров, а, так сказать, из «первых рук», без фонограммы.
Со временем пластинка затерлась и лопнула – Апрелевский завод тогда еще не выпускал их гибкими.
Через толщу лет я и сегодня слышу их голоса. Они живут во мне. И «Буревестник», и «Гренада», и «Черный человек». Но особенно глубоко и надолго запал в память короткий рассказ Евтушенко о поездке в Сибирь. Я перескажу его суть своими словами, тем более что в печати это произведение мне не попадалось.
«Со мной приехал молодой и немного амбициозный поэт. Писал он слащавенькие и, как ему казалось, очень красивые стихи. В них явно чувствовалось влияние Есенина. Я был иного мнения о его творчестве, но не стал огорчать парня.
Ночевали в какой-то забытой Богом деревне. Мороз стоял приличный. Было звездно и неуютно. Ночью вышли на улицу и покурить. Каждый думал о своем.
— Женя, ты только посмотри какая красота! – с восторгом воскликнул молодой лирик.
Я взглянул и увидел обледеневшие ветки дерева, а в них, переливаясь, словно в сказке, отражались звезды, и от легкого ветерка они еле слышно позванивали как подвески хрустальной люстры.
Как же я не заметил такое чудо?
А лирик смотрел на это волшебство по-мальчишески восторженно. Потом еще раз произнес:
— Какая красота!
Помолчал и неожиданно добавил:
— Туды его мать!
И я понял, что рядом со мной настоящий поэт».
Молодой донецкий писатель выпустил в свет первую книгу прозы и попросил моего хорошего товарища написать на нее рецензию. Тот прочел всего несколько страниц и спросил автора:
— Тебе сказать честно, что я думаю, или то, что ты хочешь услышать?
— Конечно, честно.
— Тогда слушай. Ты хотел описать деревенскую жизнь, а нарисовал ее обочину. Скажи, пожалуйста, может ли сторож с пятиклассным образованием, тем более пьяный, стоя на четвереньках, сказать собаке: «Джек, какие мы с тобой некоммуникабельные?»
Автор обиделся. На правду. И с тех пор стал видеть в лице моего товарища заклятого врага. Досадно…
Я знаю многих молодых начинающих поэтов. Есть среди них и такие, которые на вопрос: «Легко. Как легко на бумагу, так и будет в моей книге, которую обязательно издам». «И ничего не исправляешь?» «А зачем? Я ведь уже написал!» «И дату ставишь?» «Не только дату, но и время с минутами». И это на полном серьезе.
Где, как и чему он учился, если не знает, что великий Пушкин мечтал о редакторе, что не менее великий Лев Толстой семь раз переписывал роман «Война и мир», а отдельные его эпизоды до двадцати шесть раз. Причем вручную.
… Любое творчество неотделимо от состояния души. Когда душа богата и чиста, тогда и творчество становится настоящим. Есть старая добрая поговорка: «Знание и труд все перетрут». А учиться так же трудно, как иголкой копать колодец.

До глубокой ночи в сотый раз, как будто впервые, смотрел «Судьбу человека» Михаила Шолохова. Невольно сравнивал с одноименным рассказом. Впервые опубликованным убористым шрифтом на трех страницах газеты «Правда» в далекие пятидесятые годы. А потом, как это часто бывает, долго не мог уснуть: кадры фильма черно-белым калейдоскопом мелькали перед глазами. Слышался лай натасканных на людей овчарок, немецкая брань, длинные автоматные очереди.
Если медленно проваливаешься в сон, то часто происходит странная метаморфоза: явь прочно переплетается с увиденным так, что они невольно становятся одним целым.
Русский солдат Андрей Соколов бежит из фашистского концлагеря. Когда силы уже на исходе и, кажется, свобода где-то рядом, обессилено падает в колосящееся пшеничное поле. Он сгребает зерна в жменю и жадно ест. Цена за своей побег и горсть зерна – кровяные рубцы на теле и в душе.
А вот он, шатаясь от слабости и выпитого шнапса, идет к бараку, прижимая к груди буханку хлеба – плату за русский характер, чтобы разделить ее поровну между заключенными.
Кинолента с перфорацией по бокам неожиданно превращается в пулемётную ленту так похожую на ту, что была на Анке из фильма «Чапаев». И вот уже сам Василий Иванович переворачивает котелок и расставляет на столе картошку-кавалерию для предстоящего боя…
Стоп! Но один кадр перескакивает через другой, как будто кто-то, торопясь перелистывает страницы книги…
Село Раздоловка Донецкой области. 1958 год.
Сколько себя помню, никогда не видел, чтобы мама сидела без дела. Даже отдыхая на завалинке, что-то перебирала: то ли корм для кур, то ли готовила семена для клочка земли что был в нашем пользовании. А само «имение» — это ветхий дом с подслеповатыми окнами, деревянное крыльцо до блеска, отполированное нашими жесткими босоногими пятками, колодец, крякающий при вращении видавшего виды воротка, да мы – четверо «галчат», как прозвали нас соседи.
Солнце только собиралось бросить над селом свои первые робкие лучи, а мать уже настойчиво будила нас – четырехлетнюю Аню и меня, «умника». Как-никак третий класс был позади. И вот двое «галчат» протоптанной тропинкой семенят на мамину работу, неся с собой огромное (так, казалось, тогда) кроватное покрывало.

Ток встречал пеньем жаворонков, запахом чабреца и свежескошенной пшеницы. Мать укладывала нас в ров на половину покрывала, а второй половиной накрывала. Очень хотелось спать. И мы моментально засыпали. Это и была наша «работа». А когда на нас сверху сыпали пшеницу – так ее отделяли от плевы – казалось, что там, на «улице» идет теплый дождь.
Зерно согревало нас и было самым вкусным и приятным одеялом.
Много воды утекло с тех пор, но дурманящий запах будущего хлеба остался в памяти навсегда.
Донецк. 2014 год. Дворец культуры имени В. Куйбышева.
Сотни людей пришли сюда за благотворительными пайками. Кто с «кравчучкой», кто с авоськой, но большинство с пустыми руками – сомневались, что привезут «дармовой» хлеб. А его все не везли. Но люди терпеливо ждали. Ждали как манны небесной. И дождались. Не манна посыпалась с неба, а снаряды. Целенаправленно: на площадь перед дворцом. Стоны раненых, душераздирающие крики женщин и детей… Это невозможно забыть. И простить тоже.
Так «очаг» культуры стал очагом варварства, а ценой за хлеб – смерть.

Круглолицая луна нагловато заглядывает в мое окно. Сон был сродни бреду. Луна неожиданно превратилась в большой бубен. Желтый, как несозревший подсолнух. Я пытаюсь кулаком бить по нему. Раз, второй, третий. Звук глухой, но методичный. Как удары пульса. И сквозь него голос. Спокойный, даже вкрадчивый. То ли Андрея Соколова, то ли самого Михаила Шолохова: «И на этот раз смерть мимо прошла, только холодком от нее потянуло…»
Проснулся в поту. Это не я бил в бубен. Била артиллерия.

Меланья, опираясь плечом о косяк входной двери, с трудом вышла на крыльцо. Впервые за девять дней после похорон мужа. Он умер, как говорят в народе, на ходу.
Солнце плеснуло его в лицо горсть ярких лучей, она зажмурилась и на миг застыла. Осмотрелась. Перед ней в огромной круглой клумбе, как бы приветствуя ее, качали своими крупными головками ромашки. Подумала: «А ведь несколько дней назад их еще не было» …
Эту еще не старую, но добрую и трудолюбивую женщину – учительницу – односельчане любили и уважительно называли Мила. Все без исключения. Те, кто помоложе, путали имя с отчеством, обращаясь не иначе, как «Миля Трофимовна». Она не обижалась. Привыкла. Может еще и потому, что ее Иван часто употреблял ласкательное слово: «Милая» …
Они прожили душа в душу без малого сорок лет. Родили двух сыновей – «таких же красивых, как отец», — любила повторять Миля. Они верили, что вчетвером будут жить всегда. Но сыновья выросли. Старшенький Александр закончил Мариупольский металлургический институт, успешно защитил диссертацию. Младший стал квалифицированным железнодорожником. Судьба разбросала их по разным уголкам страны.
Они часто переписывались и перезванивались.
… Похороны отцы сыновья взяли на себя. Проститься с Иваном Петровичем пришла вся деревня. И это не случайно. Благодаря его настойчивости любви к родному селу, в домах появились газ, вода, асфальтные дороги.
Люди села никогда не забывают добро, как и помнят человека, сделавшего его.
Сегодня, к вечеру, она ждала сыновей с невестками. …Меланья медленно подошла к клумбе с ромашками. Хотела присесть перед белой красотой, любовно выращенной ее Иваном, ее «Ромашкой», как она его называла, за любовь к ромашкам. Ноги вдруг подкосились, и Меланья молча уткнулась лицом в зеленые стебли цветов…
Сколько пролежала без сознания – неизвестно. Очнувшись, попыталась встать, но ничего не получилось. Удалось только перевернуться на спину. Мозг работал четко, да вот удары сердца были какими-то каменными и колючими…
Перед глазами – высокое синее небо. Его время от времени перекрывали головки качающихся ромашек. «Какие они большие – подумала. – Как подсолнухи» …
Вспомнила себя совсем юной, когда стыдливо отворачиваясь от людей, срывала лепестки, повторяя шепотом: «Любит – не любит…». Захотелось, как в детстве, снова сыграть в это безобидное и милое гадание. Протянула руку к «маленькому солнцу», но рука не шелохнулась. Тогда она, выбрав глазами самый крупный цветок, мысленно стала обрывать лепестки: «Любит – не любит»… Но лепестки оставались на месте, перекрывая друг друга. Она, сбившись со счета, упрямо начиналась сначала: «Любит – не любит»… Сознание медленно, но неумолимо покидало ее.
Мозг стал спотыкаться: «Люблю – не люблю» бессознательно сменилось на: «Умру – не умру» …
Во время похорон все обратили внимание, что на лице Меланьи застыла улыбка. Она улыбалась людям, которых любила, сыновьям, солнцу, ромашкам…

В народе говорят: кому в детстве дали прозвище, соответствующее внешнему виду и внутреннему содержанию, — ходить тому с этим клеймом всю оставшуюся. И особенно обидно, если это прозвище меткое и точное, типа «слюнтяй», «жлоб» или «ханыга».
Иван Расторгуев в этом плане был исключением. Все три «дразниклки» — «Полтора Ивана», «Стремянка», и «Рукастый» — не унижали его достоинство, а наоборот умножали. И что самое интересное, каждая «кликуха» приходила и прилипала к нему в разное время. Первая – еще в школе. За самый высокий рост среди всех учеников. Вторая как бы дублировала первую. И все потому, что Иван всегда был готов подставить слабому или малорослому школяру свое, пусть и худое, но надежное плечо.
«Рукастым» его «обдразнили» уже в техникуме во время первой производственной практики. У него всегда все ладилось и все получалось. Иногда казалось, что он родился с отверткой в одной руке и пучком электропроводов в другой. Скорее всего, все у Ивана получалось ловко по простой причине: он поступил в энергетический техникум осознанно, и учился с огромным желанием и в радость себе.
Редко, но бывает такое: молва о хорошем человека всегда идет впереди его самого. Так сложилось и с Иваном Расторгуевым.

Я не видел его ни разу, но много был наслышан от начальника стройуправления Павла Павловича, у которого он начал свою трудовую деятельность.
— Представляешь, Васильевич, сдаем очередную многоэтажку, осталось только электрику подключить. И тут сыр бор начинается. Комплектую бригады. И все хотят, даже требуют «Полтора Ивана». И все потому, что с ним не нужно таскать по этажам стремянки… Шутят даже: если нужно, то наш Иван шайбу положит этажом выше, а на нижнем закрутит ее.
Спустя несколько лет я впервые встретился с Иваном Расторгуевым. Не видя его раньше, все же узнал сразу. А было так.
…Это стало доброй традицией. Каждый год я давал согласие быть председателем экзаменационной комиссии на защите дипломных работ выпускниками нашего строительного института. Преследовал всегда одну цель: присмотреться к вчерашним студентам и в итоге пополнить свой концерн способными и перспективными ребятами.
Простой рабочий парень, толковый и думающий, в конечном итоге дал согласие и стал членом нашей строительной бригады.
Прошло несколько лет. Январь 1989 года. Разрушенный практически до основания армянский город Спитак. Именно он стал тогда эпицентром мощнейшего землетрясения (до десяти баллов по шкале Рихтера). Остановлена Армянская атомная станция. Число погибших намного превысило «озвученную» цифру – 25 тысяч. Перед нашей командой была поставлена сверхзадача: не только вытащить из-под развалин живых, но и достойно похоронить погибших. Плюс суровая зима, мороз. Но, как когда-то сказал великий, «промедление смерти подобно» …
Провожу экстренное оперативное совещание среди начальников стройуправлений. Волновался, как и всегда, перед принятием ответственного решения: ошибка может стоить дорого. И тут увидел «Полтора Ивана», поднявшего руку. Дал ему слово. Он говорил коротко, четко, по-деловому. И моментально на душе стало у меня спокойно. И я порадовался тогда и за «рукастого», и за нашу самую мирную на земле профессию, и за наш весть строительный коллектив с донецкой закваской. И подумалось: хорошую мы себе смену готовим, если наши строители, в отличие от многих, не гоняются за славою, а она сама их ищет и находит на этажах высотных домой, на башенный кранах, в человеческих отношениях. А это дорогого стоит.

Это давно стало непреложным правилом, выработанным годами: перед сном анализировать прошедший день, встречи, события и, конечно же обещания, которые давал людям. Это – прежде всего, ведь судят о человеке не по словам, а по его делам.
Фамилию Казарян запомнить было нетрудно. Ее носил хороший армянский боксер, с которым во времена бывшего Советского Союза я имел честь встречаться на ринге.
Он зашел в мою рабочую палатку, спокойный, уверенный в себе, кряжисты и седовласый. Протянув руку, сказал:
— Казарян. Если короче, абориген Гукасянского района.
— Присаживайтесь.
— Начальник, (не знаю почему, но нас, приехавших тогда помогать пострадавшей Армении, все так называли) послушай меня. Вот его рассказ.
— Тряхнуло нас седьмого декабря. Да так, что первая мысль показалась последней: конец света. Земля шаталась, словно кто-то всесильный раскрутил ее, подложив на пути ее вращения стиральную доску. Но мы выжили, как видишь. А тут и вы приехали. Помогать. Спасибо. Но ты одного не знаешь, начальник.
Я понял, что передо мной сидит умный повидавший многое в своей жизни человек. Речь его была логична, и убедительна.
— Говорите
— Вчера ваши люди начали рыть котлован. Как нам объяснили – для строительства профессионально-технического училища. Нельзя этого делать.
— Почему?
Казарян потер рукой седой подбородок, внимательно посмотрел на меня и продолжал:
— Понимаешь, за несколько дней до этой адовой беды армяне депортировали в Азербайджан много «неверных». Эта акция была массовой. Погромы. Убийства, насилие… Я вне политики. Но я живу на этой земле, и она моя, как вы говорите. Родина. Мой зять – редактор местной газеты. Так он рассказывал, что об этом самом ужасном преступлении на европейском пространстве после второй мировой были подготовлены печати десятки, если не сотни материалов, но ни один из них не публикован. Власть решила. Что стихийное бедствие сгладит конфликт двух государств, так сказать, спустить на тормоза…
— И?
— А дело в том, что в земле. Где вы задумали построить здание, захоронены убитые – жертвы национального террора. Думай, начальник.
Его рука была крепко не по возрасту. Иногда рукопожатиям можно верить больше, чем словам. Я это понял в Спитаке.
… Ни свет, ни заря уже был на стройке. Ребята испуганно доложили, что с третьим поднятием грунта ковш экскаватора выдал остатки человеческих тел.
Не случайно говорят, что слухами земля полнится. Через короткое время к месту строительства, как ручейки к реке, начали стекаться люди. Одни из них держали в руках свечи, другие – портреты умерших…
Это было страшное зрелище. Непередаваемая боль, неописуемый ужас…
Стройку немедленно остановили. Раз и навсегда.
Люди, погибшие только за то, что они другой национальности, лежат в земле. Им приносят цветы, но никогда не поправят могилки. Их просто нет.
Слабым утешением этого зверства стала церковь, построенная на холме кладбища, где похоронены жертвы землетрясения. Церковь сделана из металла.
В отличие от металла, человеческая память не ржавеет.

Человек, позабывший, что было
в детстве и как было там, человек,
позабывший даже про то,
что это когда-то было, —
самый бедный человек на земле.
В. Солоухин

В детстве я любил сидеть у окна и наблюдать что происходит на улице. Чаще всего это бывало в ненастную дождливую погоду или в сильный мороз. Окно тогда было моим телевизором. Представляете, сидишь себе возле окошка, рядом дрова в печке потрескивают и тепло приятно расплывается по всему телу. Стекло «телевизора» медленно оттаивает и также медленно появляется изображение. Кто помнит эти большие ящики с радиолампами, тот поймет меня. В отличии от них мой «телевизор» имел четыре безотказных «канала»: весну, лето, осень, зиму. И на любом из них всегда самой главной передачей была конечно же, погода. От нее многое зависело – помогать ли маме по хозяйству, а потом гонять с мальчишками в мяч. Или, наоборот.
Мяча как такового не было. Было какое-то подобие его – набитый опилками почти круглый уродец, сшитый из старых отцовских кирзовых сапог. Но нас, пацанов, он вполне устраивал…
А еще из одна хорошо была видна тропинка ведущая на восток, туда, где заходит солнце. И я бегал по ней в поисках того самого горизонта, за которым прятался огненный шар. Но не находил его. Думал: «Не добежал или бежал слишком медленно». Возвращался раздосадованный и чуточку обиженный. Для себя решил: вот вырасту и построю очень высокий дом. В то время я уже твердо решил стать строителем (как папка!). и вот тогда с огромной высоты я все-таки увижу где прячется солнце и пожелаю ему спокойной ночи.
Прошло время. Я вырос, многому научился и стал строить дома, дворцы культуры, высотные и красивые здания. Во главу угла всегда ставилось непреложное правило: солнце должно щедро дарить свои лучи каждому окну…
Юзовка… Сталино… Донецк… Говорят еще, что мой город хотели назвать именем Троцкого. Возможно. Но, так или иначе, рядом с высотными зданиями нет-нет, но еще ютились ветхие постройки довоенного времени.
Но город жил, работал и расцветал с каждым днем: на терриконах появились деревья, как грибы после дождя выросли красивые парки, аллеи, европейский стадион. Визитной карточкой столицы Донбасса стал миллион кустов роз (по кусту с каждого жителя)…
В одночасье все это перечеркнула война. Непредвиденная и нежданная. Разрывы снарядов, мин, грохот артиллерии и ужасающе-зловещий свист «градов» сделали свое черное дело…
Город опустел. На уцелевших окнах появились кресты из пластыря или плотной бумаги на мучной основе (как в блокадном Ленинграде), но еще больше стало окон, забитых фанерой…
Ослепшие окна… А ведь за каждым из них – люди. И старики, и дети в том числе. Для них вместе с солнцем погас свет в окне. Как допотопный ламповый телевизор.

У руководителей любого ранга (десять человек в подчинении или несколько тысяч – не важно), есть свои, присущие только им, методы общения с людьми, и, главное, способы оказания практической помощи.
Есть, руководителя просят поделиться личным опытом, и он легко соглашается, — это не значит, что все свои карты раскроет полностью. У него, как у факира в рукаве, всегда остается про запас главная, козырная карта. А она может быть хоть чуточку, но противоправной. С нравственной точки зрения.
Однажды я спросил уважаемого мною издателя:
— Как тебе, удается печатать в год книг больше, чем государственному предприятию?
— Все очень просто. Если без полутонов, то все авторы делятся на хороших, плохих и талантливых. Последние, в большинстве своем, бедны, как церковные крысы, и беспомощны, словно дети малые. А именно их хочется издавать, именно их нужно издавать и попытаться хоть чем-то помочь. Не себе в убыток, конечно. И вот тут на выручку приходят четвертая категория. Это графоманы. Самовлюбленные и напыщенные, как индюки, глупые, самоуверенные и нагловатые. Не дай Бог им что-то опрометчиво пообещать – из глотки вырвут!
— Знакомая публика. Не раз попадал в их ловушку.
Пропустив мои слова мимо ушей, он продолжил:
— Вот их я и «обуваю». Убеждаю, как это благородно поддержать материально собрата по перу, взяв его, так сказать, «на буксир». Дескать, в литературных кругах это зачтется, а уж на вершине Пегаса – точно.
— И получается?
— Риторика. Точнее, это тебе ответ на первый вопрос…
Я вспомнил этот разговор с издателем через несколько дней. Точнее – 26 апреля 2006 года в день двадцатилетия аварии на Чернобыльской атомной.
Был обычный день. Разве на личный прием записалось 24 человека. По стандартным меркам – многовато. Но что делать?
С детства я выработал в себе несколько правил, которых всегда старался придерживаться. Одно из них – «Если человек просит – значит, ему надо» характерно почти для всех посетителей. В тот день тоже.
А просьбы были самые разные – от помощи по определению ребенка в садик до финансовой поддержки сложной и дорогостоящей операции…
Психологи утверждают, что человек больше всего устает не от физических нагрузок, а от моральных, особенно если он взваливает на себя ответственность за судьбу другого, пусть даже незнакомого человека. Что это действительно так, я не раз убедился на своем горьком опыте. От просьб, точнее – от их болезненной житейской сути – голова часто кругом шла…
Он вошел в кабинет, как к себе домой. Вальяжно уселся в кресло, которое, кстати, я ему не предлагал, и сказал:
— Я – писатель. Моя фамилия – Пестрыкин. Она вам ни о чем не говорит. Но с вашей помощью, после издания моей книги, обо мне заговорит весь мир. Вот посмотрите.
Он встал и протянул мне фолиант рукописи из трех переплетенных амбарных книг. По стилю полиграфического исполнения я сразу вспомнил Исааковича. Открыл обложку и на титуле прочел: «Моя жизнь в стихах».
Спросил:
— А почему не «Стихи в моей жизни?»
Он задумался, потом уверенно произнес:
— Здесь две тысячи стихотворений. И это моя жизнь в моих стихах.
— Вам сколько лет, молодой человек?
— Двадцать семь. А что?
По словам одного моего товарища, когда говорят: «А что?», значит сказать больше нечего.
— А то, что в вашем возрасте Лермонтов был убит на дуэли. А сколько стихов он издал при жизни?
— Много. Очень много.
— Увы, мало. Всего двадцать шесть стихотворений. В среднем по одному на каждый год жизни. Кстати, сразу за углом союз писателей. Вам скорее туда надо…
Разговор не получился.
Заглянула секретарь:
— У вас еще один посетитель. Вернее, посетительница. Очень просится.
— Приглашайте.
— Ну, здравствуй, сынок! – Навстречу мне. Широко раскинув руки, шла худенькая в годах женщина с доброй и открытой улыбкой. – Ты меня не узнал? Мы же вместе работали на Чернобыле.
— Сказала она, почему-то сделав ударение на «Ы».
Мое предложение сесть в кресло проигнорировала:
— Ты садись. А я рядышком, на стульчике. Намаялся, небось, за день? Я – Мария Карповна – маляр-штукатур с твоего участка. Но ты можешь звать меня, как в кино, «просто Мария». Да не бойся, я ничего просить не буду. Просто сегодня дата такая… Двадцать лет, как один день пролетели… Вот я и пришла посмотреть на своего бывшего молодого начальника. Изменился ли он? Каким стал за эти двадцать лет?
Она говорила без умолку. Как будто и щадила мое время, но и хотела сказать многое…
Я вспоминал огромную стройку, изнурительный труд людей, вагоны, цемент, бетонные блоки, бессонные ночи прямо в машине в полусогнутом положении, и ни с чем несравнимый сильный моральный дух добровольцев…
Я словно все это снова увидел, но уже в каком-то приятном сне. И сквозь почти гипнотическое состояние слышал голос «просто Марии»: «Мы в час ночи уже спим, а ты все еще на стройке, рано утром встаем, а ты уже на стройке. Когда же ты спал, милый? И всегда чистенький такой, аккуратненький. Мы же тебя очень любили…»
Я, конечно, вспомнил ее. Их было 20 человек из Старобешевского района. Вот только населенный пункт забыл и потом осторожно спросил:
— А вы, Мария, все там же, в Старобешевском?
— Все там же, в Мичуринке. Куда я денусь? Хата просела в землю, так я шучу: мол, вместе с ней и я в землю уйду. А в Донецк мы ездим как на экскурсию, да еще за новостями. У нас ведь эти, как их, «брехунцы» все обрезали, как будто провода кому-то мешали…
— А что, председатель сельсовета не помогает?
— Этот прыщ перезревший? Наша воля, так гнали бы мы его драной метлой по главной улице. Зажрался…
А я смотрел на ее худые натруженные руки и видел в них руки своей мамы. Такие же усталые, работящие, умеющие и хлеб печь, и землю лелеять, и внуков ко сну убаюкивать… И вспомнились ее слова, как наказ: «Где сможешь, сынок, всегда спасай деревню, а город он и сам не даст себя в обиду.»
Приятную и волнующую встречу – воспоминание прервал телефонный звонок. Звонил председатель сельсовета Мичуринска, тот самый «прыщ перезревший», как его окрестила Мария Карповна. «Надо же, — подумал. – Какое совпадение».
Разговор был недолгим. Выслушав просьбу абонента, ответил примерно следующее:
— Я помогу вам без проволочек. Бумагу придержу. Пока. Но у меня будет небольшая просьба. Побывайте лично в доме Марии Карповны – участницы ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Знаете ее? Вот и хорошо. Посмотрите, что там и как. Опытным, хозяйским взглядом: фундамент, полы, окна. И помогите. Помогите так, как будто это не просто жительница вашего села, а ваша родная мама. Обещаете? Через месяц? Тогда считайте, что договорились. И до встречи.
«Просто Мария» засуетилась. Она все слышала. Уже на пороге, пожимая ее шершавые руки, в который раз подумал: «А ведь мою маму тоже зовут Марией»…

На поэтической волне

Она присела робко на край стула.
Предложенное кресло – обошла.
И духом деревенским потянуло,
и бедами забытого села.

Поведала: кормить скотину нечем,
просела хата… Как ей дальше жить,
коль не за что поставить даже свечку
за упокой иль здравие души.

Еще бы связь какую – слушать вести.
Что председатель – перезревший прыщ…
А я смотрел в пустующее кресло,
где час назад сидел вальяжно хлыщ.

Ему у.е. на кассинг не хватало,
чтоб ублажать зажравшихся невежд…
И почему-то вспомнилась мне мама,
что до конца тянула тяжкий крест.

Она учила: будь, сынок, как кременю,
когда несчастье на порог придет.
Где можешь, поклянись спасать деревню,
а город, он и так не пропадет.

«Не за себя прошу —
за малых внуков…», —
запало в душу скорбную мою…
И жму я посетительницы руки,
как будто клятву матери даю.

Если смотреть на качели сбоку, то они очень похожи на маятник часов. «Тик-так», «Вверх-вниз», «Вправо-влево» …
Маленькую девочку в красной шапочке, точно такой, что носят гномики, бережно раскачивает молодая мама. «Тик-так», «Вверх-вниз», «Вправо-влево» …
И все-таки, как похожи качели на маятник! Маятник жизни. Взлет вверх, потом падение вниз и сила инерции отбрасывает их далеко назад, чтобы снова взлететь. Вверх – вниз – назад. Назад, чтобы снова взлететь вверх.
… Пусть эта кроха, похожая на гномика, ее мама, каждый из нас будут подвластны размеренному движению жизненных «качелей», и их движение никогда не оборвет чья-то злобная рука, взбунтовавшаяся стихия или война. А полеты во сне и наяву продолжаются настолько долго, насколько это возможно. и даже чуточку больше.

Озверевшим штакетником
вмята женщина в стенку.

Помогите Ташкенту!
Если лес – помоги,
если хлеб – помоги,
если есть – помоги,
если нет – помоги!
А. Вознесенский.

Когда писали в газетах, что вся страна бросилась помогать армянам, попавшим под жернова землетрясения, журналисты сознательно, мягко говоря, подсластили эту горькую весть.
Далеко не вся страна под назойливое бравурное «БАМканье» ехала строить магистраль века. Не вся страна рванула в Ташкент, дабы разрушенная природой столица братского народа возродилась, как феникс из пепла…
Это делали добровольцы. По приказам или разнарядкам, но добровольцы. А страна помогала стройматериалами, техникой, продуктами. В Ташкент прибывали составы с хрупким грузом – куриными яйцами. Их добавляли в раствор ученные, если даже дом и рухнет, то будет лежать цельной коробкой: пригодился опыт наших далеких предков.
Ну а страна? Она сделала главное – сумела воспитать людей, для которых чужая боль стала ближе своей. Чем дальше эта боль, тем острее…
Конец 1989 года. Армения. Спитак. Гукасянский район, что на западе республики…
Именно здесь украинские строители, во главе с автором этих строк, воочию столкнулись с жуткими последствиями земной стихии. Больше двух месяцев разбирали завалы, доставали раздавленных плитами и камнями людей, которым и всемогущий уже ничем помочь не мог…
Иными словами, мы готовили площадку для будущего строительства.
Работали сутками, с короткими перерывами на сон в легко продуваемых ветром палатках. Летом днем температура воздуха поднималась до тридцати градусов, а ночью опускалась до нуля. Но никто не хныкал и не ныл, никто не собирался покидать строительную площадку досрочно, ведь она стала нашим, пусть и мирным, но полем боя.
Я люблю фотографировать. Но если знаю, что предстоит адски трудная работа, аппарат с собой принципиально не беру: слишком уж много горя довелось видеть во время командировок. В Грузии, Армении, Чернобыле и не только. Снимать же на камеру или на пленку людское горе – не мой удел. Но на этот раз я сильно огорчился, что не взял с собой фотоаппарат и упускаю редкую возможность запечатлеть увиденное…
Василий Песков – известный всему миру фотомастер, лауреат многих международных премий, автор книги «Шаги по росе», однажды признался, что ради одного удачного кадра тратит тридцать шесть пленок. Представляете?! А мне для полного успокоения и удовлетворения не хватало всего два кадра.

Первый.
Январь. Холодный северный ветер приподнимает угол палатки так, что отчетливо видно, как один строитель помогает другому, крепко спящему, освободить от настила примерзшие волосы. Стоя на коленях, он дует на обледеневший настил, и еще мокрые от его дыхания пряди товарища аккуратно укладывает ему на голову…

Второй.
Сентябрь. На скамейке перед только что сданным домом, слева направо, сидят трое: балагур Костя – монтажник, по случаю торжества надел белую рубашку, молодая и весь симпатичная узбечка и ее дедушка – старец, которого не нужно и гримировать для роли Хоттабыча. Как я выяснил позже, они в свое время бежали из Узбекистана, да так и остались здесь.

А теперь кадр: Константин держит в руках лепешку и подносит ее ко рту юной леди. Та прежде, чем откусить, долго держит лепешку зубами. Глаза «Хоттабыча» от удивления и гнева буквально вылезли из орбит, челюсть с длинной и редкой бородой отвисла, обнажив единственный зуб. Весь облик старика отчаянно кричит:
— Ты что творишь, нечестивый? Зачем попираешь вековые обычаи наших предков? Это женщина должна кормить мужчину, а не он её!
Эти два несостоявшихся фотоснимка навсегда застыли в моей памяти как виртуальный сувенир из Армении.

 

Это горькое слово «СПИТАК»

Беда, как добрые вести, всегда приходят неожиданно и в том момент, когда их не ждешь. Разница лишь в том, что добрые вести всегда ждут, а беду – «сводную сестру» горя – никогда. Тем не менее, она, как незваный и плохой гость, приносит боль, тревогу и разочарования…

Этой весной скворцы, как и всегда, прилетели по своему птичьему расписанию. Поселились, обустроились. Да вот только их пенье все чаще стали прерывать разрывы снарядов и ужасающий свист «градов».
Скворцы перестали петь. Но вопреки логике, они, как и люди, не покидали насиженные места.
Однажды скворчиха прилетела к своему гнездышку, а его – нет. Как нет ни скворца, ни птенцов, ни старого клена, на котором было их жилище.
На обугленной земле дымились срезанное миной дерево, одиноко валялись остатки когда-то больших веток и металлические крепление к скворечнику.
Все, как у людей.

Небольшой рассказ
о большом человеке

Перефразируя слова Ярослава Смелякова, скажу так: «Это повесть многих судеб
и одной – моей – судьбы».
Когда Борис Плевой писал «Повесть о настоящем человеке», он, как писатель-провидец, имел в виду, что главный его герой – Алексей Маресьев – не одиночка, а всего лишь один из миллионов тех людей, на которых и мир, и жизнь, и любовь, и земля держатся. И в судьбе каждого из них, как в капле воды, преломляется солнце – жизнь ярких и светлых людей.
Мне повезло: я лично был знаком с ним. Более того, они – мои первые учителя, умные советчики и надежные друзья.
У Леонида был завидный рост – без малого два метра. Ловкие представители многих спортивных клубов пытались затащить его в свои баскетбольные «сети». Но тщетно.
Он вырос в интеллигентной семье, получил прекрасное гуманитарное образование. Леонид наизусть знал многие произведения Пушкина, Достоевского, Зощенко. Мандельштама. Не говоря уже о колдовской лирике Сергея Есенина, бунтарских строчках Владимира Маяковского. С завидным упоением он без труда читал в подлиннике пьесы и сонеты Шекспира, философские эссе Ницше, сложные и претенциозные для восприятия того времени стихи Гете.
Гибкий и насыщенный ум голубоглазого высокого блондина не мог смириться с действующими еще в большой нерушимой стране негативными явлениями – гнилых плодов сталинского режима: семитизма и дискриминации наций. Потому и пострадал. Его арестовали на главной улице Киева – Крещатике – во время одной из демонстраций протеста.
Суд был скоропалительным, как и все суды во все времена, когда они подвластны власти. Вердикт – двенадцать лет в местах весьма отдаленных. Слава Богу, с правом переписки.
Эшелон с зэками, как длинная замаскированная зеленая змея, упрямо двигалась на Восток, каждым стуком колес отсчитывая время и приближая тот таежный край, где люди встречают солнце первыми.
Умеющий и привыкший к анализу событий и поступков, Леонид недоумевал: за что его страна обошлась с ним так жестоко? За свободу мыслей? За право говорить то, о чем думаешь? Или это результат плоскостопия ума исполнителей деградирующей от старческого маразма членов политбюро? Если это так, то и Ярослава Смелякова спокойно могли «втолкнуть» в наш эшелон только за одно – название книги стихов, вышедшей в 1948 году под названием «Кремлевские ели». Тем более что во все знающих узких кругах поговаривали, что многие товарищи из ЦК увидели в названии книги поэта «второй смысл». Дескать, кремлевские ели, а народ голодал. И, якобы, посадили. Скорее, это – утка.
Тук-тук… Тук-тук… Размеренный стук колес для утомленного и подавленного Леонида неожиданно превращается в яростный и злобный стук в дверь. На его фоне устрашающе стучат подкованные сапоги, слышатся испуганные голоса соседей и очень тихо, сдавленное собственным горлом единственное слово: «мама» …
Неужели я – просто очередная жертва злополучной «пятой» графы? Допускаю, что подобную фразу Леонид мог произнести в порыве отчаяния.
Он – Леонид Абрамович Бирюков – бывший мой начальник по совместной работе сделал в моей жизни маленький «переворот». Он познакомил меня, новоиспеченного молодого бригадира строительного управления, с творчеством Сергея Есенина и Владимира Маяковского, открыл для меня таинственный мир литературы. Такое чувство, что я побывал вместе с загадочной страной Слов, той, из которой никуда и никогда убегать не захочется.
Известный всем музыкальному миру Роман Кофман – главный дирижер Симфонического оркестра Национальной филармонии Украины, в мирное время часто посещавший Донбасс, в стихотворении «Пятая графа» изложил страдания, ужас и боль людей, «отвергнутых» обществом. Я вспомнил об этом, «примерив» их на своего героя.
Так вот Роман Исаакович сравнивал свою нацию с пятым колесом телеги, с иронией утверждая, что они нужны стране, как зайцу стоп-сигнал. И тут же доказывал, что эти «зайцы» лечат и спасают людей, создают уникальные полотна живописи, что именно они в большинстве своем реанимируют экономику и проектируют машины будущего. Одним словом, творят, созидают и бегут. Не смотря ни на что. А когда умирают, то тоже на бегут: «С пулей в сердце». Эти слова дирижера и поэта.
«С пулей в сердце» герой этого рассказала, мой по-настоящему первый учитель в области литературоведения и поэзии, в частности, прошел все круги ада таежного пребывания зэков.
Но у Леонида был особый статус. Как он потом сам рассказывал, окружали его в большинстве своем не убийцы и уголовники (хотя были такие), а люди, имеющие за плечами и высшее образование, и опыт работы руководителями самых различных уровней…
В основном это была интеллигенция, не нашедшая себя в стране, слегка приоткрывшей «железный занавес», но упорно державших свободомыслящих в «стальном кулаке». Достаточно вспомнить небезызвестных всем академика Андрея Сахарова, певицу Лидию Русланову, писателя Александра Солженицына. Это имена, которые лежат на поверхности и известны всем. А сколько тех, кто канули в Лету не по своей воле, а по звериному аппетиту ненасытной власти?
Он был отличным руководителем. Грамотным, корректным, быстро понимающим психологию собеседника. Он научил меня вести откровенный и честный диалог со своими подчиненными, находить точки соприкосновения, вникать в их семейную жизнь, помогая в трудную минуту, когда они нуждаются не только моральной поддержкой, но и материальной помощью.
Добро люди не забывают. Не забываю его и я. И потому хочу, чтобы читатели проникли во внутренний мир моего Учителя, сопереживали ему и поняли простую истину: человек никогда не превратится в животное, если рядом с ним находятся такие же, как и он, выдержавшие нечеловеческие испытания и оставшиеся людьми, достойными подражания.
Сложное было время. Оно, а точнее власти разбросали ГУЛАГи от Соловков до Магадана. И даже дальше. Но там были люди. Умные, любящие, живые. Иными словами, они были актерами театра абсурда, в котором нет зрителя, но все задействованы. Профессор, катящий тачку с мерзлым грунтом. Мнимые «враги народа», осужденные за мнимые преступления… Слова, лишенные смысла.
Но вслушайтесь в реплики подневольных актеров: «Чужих людей прикосновенья / Скучны, досадны, не нужны. / И в серой жизни нет мгновенья / Без ощущения вины. / И слов невысказанных тяжесть — / Быть может, худшая вина, / И никогда того не скажешь, / Чем вся навеки сожжена» (Анна Баркова).
Поразительно, но ни в чем не повинные люди ощущают свою вину за этот театр абсурда.
В вышедшем впоследствии сборнике поэзии рядом со стихами Александра Исаевича Солженицына впервые публикуются стихотворения Александра Берщадского. О нем удалось узнать немного: имя, два стихотворения, сохраненные памятью вольнонаемного химика Мины Степановны Вольф.
Как-то в году в 50-м в Воркуте друзья попросили ее взять к себе в лабораторию заключенного – химика, кандидата наук, погибающего на морозе на общих работах. Был он в лаборатории всего несколько месяцев, потом неведомом куда исчез. Это человек работал стоя, чтобы не вскакивать, когда заходит начальство.
Примирившиеся со своим рабством люди не смогли бы создать поэзию, которой, в совершенных своих образцах, суждено стать частью русской и мировой литературы.
Диапазон поэзии узников ГУЛАГа широк – от высочайшей духовной сосредоточенности до простодушных жалобных исповедей, от боли и отчаяния до иронии и насмешки.
Наш начальник, умный вроде,
Говорил нам на разводе: —
Убегать вам нет резона –
Ведь вокруг сплошная зона.
Ни за что не убегёте,
Ни к какой едреной тете.
Все равно мы вас поймаем…
Поздравляю с Первым маем.
Николай Домовитов
Нация, которая умеет смеяться над самим собой, непобедима. Сегодня, как мне кажется, это поняли многие.
…Судьба моего первого Учителя сложилась непредсказуемо: в него влюбилась молодая надзирательница. Она тщательно «опекала» высокого и красивого блондина с голубыми глазами и в итоге они поженились. Конец этой истории, казалось, был похож на добрую сказку: супруга зэка добилась досрочного освобождения мужа… Только доброй сказки не было. Была Грубая и жестокая действительность.
Я не случайно подробно рассказал о «политической» судьбе Учителя. Хотя бы потому, что он о ней не любил говорить, но люди, с которыми работал, бок о бок, просто обязаны знать об этом.
Мне повезло. Сразу после окончания института получил направление в передвижную механизированную колонну, начальником участка которой был тогда Леонид Абрамович Бирюков.
Именно он стал истоком знаний, которые я, тогда еще молодой человек, впитывал, как губка. Его слова, рассказы, наблюдения, мысли. Именно они и стали отправной точной моего дальнейшего мировоззрения, понимания людей, как личностей. Самое главное было в том, что слова моего учителя четко совпали со словами моей мамы: «Сынок, всегда будь рядом с тем, кто несет добро. А его не спрячешь. Ни в кармане, ни за пазухой…»
Прошли годы. После ухода из жизни этого сильного и волевого человека, я написал поэму «Лесоповал». По наивности думал тогда, что свой долг перед этим великим человеком исполнил.
Но всем нам свойственно ошибаться.
Ко мне пришел бывший компаньон. Попросил деньги взаймы. Под честное слово. Но в итоге он предал меня, как говорил Леонид Абрамович «дал деньги в долг – забудь о них. Вернет – очень приятно будет, а нет – не жалей. Сумма, одолженная тобою, это и есть цена такому человеку».
По вечерам мы засиживались над составлением отчетов, сводок и прочих документов. Трудоемкая и неблагодарная работа, скажу я вам. Но и необходимая тоже.
За окном засверкали первые звезды. Аккуратно отодвинув в сторону стопку бумаг, мой начальник неожиданно взволнованно прочитал:

«Сдавайтесь, пространство и время,
Рожденных в умах.
Еще в ни одной теореме
Не вычислен был
человеческих крыльев размах!»

И уже спокойным голосом продолжал:
— Это Павел Антокольский. Хороший поэт и прекрасный человек.
Романтик…
Однажды, не выдержав давно распиравшего меня любопытства, осторожно спросил:
— А почему вы и по субботам, и по воскресеньям работаете вместе со мной? Я ведь молодой и неженатый, а вы…
— Знаешь, Миша, скажу тебе честно: я отсидел за свои убеждения львиный кусок жизни. И не жалею об этом. А вот что обменял женитьбу на чужой и чуждой мне по интересам и убеждениям женщине на мнимую свободу – считаю глубочайшей своей ошибкой. Лучше бы отсидел еще лет пять… А так я снова в плену, снова «под колпаком» … Чтобы с кем-то говорить, нужно не только слышать, но и слушать…
Я слушал этого большого и сломленного лагерями человека. А перед глазами всплывала картина, врезавшаяся в память, наверное, на всю жизнь.
Мы долго ждали машину с кругляком. И вот она, наконец-то, пришла. Внизу лежали самые толстые стволы строительного леса (в два-три обхвата), на поверхности – более тонкие. Но так случилось, что водитель поставил машину под большим уклоном. Во время разгрузки большой кругляк неожиданно пополз на край борта машины. Ситуация была аховская. Леонид Абрамович первым оценил ее, подскочил к катящемуся бревну, подставил свое плечо и удерживал до тех пор, пока грузчики не пришли на помощь.
Так, наверное, Атланты держат небо на застывших статуях довоенных построек. Так, уверен, и память хранит все доброе о добром и большом человеке. И на душе всегда становится светлее.
Как в утреннем лесу, когда воздух разряжен. Чист, прозрачен и надышаться им невозможно.

Прости, Господь, за все мои грехи,
За то, что был не выдержан и груб.
Карай за неудачные стихи,
За брань, что иногда слетала с губ.

Да, я готов сполна платить долги
А недругам – простить всю
злобность слов
Готов не спать, ни есть, не жить все дни
Вот только не любить я не готов.

Любить мне нужно больше, чем дышать.
Я без любви мучительно умру
Готов по капле жизнь свою отдать
За поцелуй любимой поутру.

За то, чтобы любимые глаза
Смотрели с умиленьем на меня.
За шанс последний о любви сказать
На что угодно жизнь бы обменял.

И если впредь я чем-то согрешу
За все, Господь, меня ты покарай.
Я только об одном тебя прошу
Последнюю любовь не отбирай

Господи, любовью окружи,
Одари надеждою и верой
Женщину, хочу с которой жить.
Засыпать и просыпаться первым.

Чуткую связующую нить
От рождения продлить до тризны.
Господи! Спаси и сохрани
Женщину – святой источник жизни

Что было – больше не будет,
Небо не станет выше.
Мама меня не разбудит,
чтоб на крыльцо я вышел,

где я босиком протопал
первые свои мили.
Здесь к звездам тянулся тополь.
Жаль, на дрова спилили…

Что было – больше не будет.
Голубь в небе не реет.
Спасибо жестоким людям —
с ними я стал добрее.

Что было – больше не будет,
Небо не станет ниже.
Стал к незнакомым судьбам
Я на полшага ближе.

Сто раз я сюда приеду,
чтобы пасть на колени…
Лик моей Родины светел,
даже когда я пленник.

Что было – больше не будет.
Нам не грозит разлука.
…Мама меня не разбудит.
Я расцелую внука.

Чтобы было – больше не будет…

На Пискаревском кладбище, где горе
Как будто вечный сделало привал
Беды людской, слёз материнских – море…
Ребёнок мамой… памятник назвал.
И видел я, как плакали мужчины,
И вытирали слёзы, не стыдясь…
А Мать над ними – как Первопричина
Всего живого… Мамочка моя!
Она идёт – и облака – на плечи!
Она идёт – и солнышко – вослед!
Она идёт – и отступает вечность,
Она идёт, чтоб праведной земле
Не знать пожарищ, чтобы похоронки
Не приходили в мирные дома…
Она идёт и детский голос звонкий
Поёт ей гимн… А может кто сломать
Доверчивость и нежность, силу их?
Два солнца на земле… То – в небе,
Это в сердце!
И берегут они от бед детей своих,
Чтобы душа могла у сердца отогреться.

Когда над нами радужное небо,
Хочу его с восторгом воспевать…
Но кто из нас в раздумье трудном не был –
Что будет, если нас покинет мать.
От нас они не сами ведь уходят, —
Мы покидаем наших матерей.
И, отправляясь в дальние походы,
Нетерпеливо слушаем: «Скорей
Вернись назад, пиши, как можно чаще,
И береги себя», а мы спешим
Навстречу жизни, как навстречу счастью,
От тишины, покоя – в гул машин,
В круговорот событий, встреч, желаний,
И некогда порою вспоминать,
Что так давно свой не пишешь маме…
Что без тебя быстрей стареет мать…
Мы молоды и в нас излишек силы
Играет, а что в сердце – пустота,
Мы понимаем у ее могилы,
И сразу блекнет неба красота.