У начальника СУ-112 Николая Ивановича Кострыкина я бывал крайне редко. Наверное, потому что его управление находилось рядом – в десяти минутах ходьбы. Как правило, пристальное внимание уделял периферийным участкам: там и проблем всегда больше и запросы поаппетитнее…
А вот к НИКу (как любовно называли почти все в нашей системе начальника СУ-112) приходил, когда на душе было паршиво или требовался совет мудрого товарища.
Мы дружили много лет. Мне всегда импонировала его эрудиция и почти энциклопедические знания.
Не случайно говорят, что талантливые люди талантливые во всем. Его небольшой кабинет мало чем был похож на стационарное пристанище строителя-профессионала. Разве что ряд полок с документацией, да привычная атрибутика начальника СУ – стол с тремя телефонными аппаратами (один из них – прямо со мной), небольшой старенький компьютер да рабочая тетрадь, испещренная многочисленными записями. Научно-технического характера и беллетристикой местных авторов.
Главной особенностью небольшого рабочего кабинета была аура. Здесь всегда дышалось легко и свободно несмотря на особый постоянный запах табака.
— Это «Герцеговина Флор», — пояснял он. – Друзья из Москвы оказией передают.
В тот раз я шел к НИКу по его просьбе. Редкий случай. Но раз попросил, значит, надо.
— Выкладывайте, Николай Иванович, что случилось?
— Понимаешь, Васильевич. Просьба у меня не совсем обычная…
Просьба НИКа была действительно необычной. Его дочь Лиза, как выяснилось, писала стихи. Тайком от нее он собрал все ее произведения и решил к совершеннолетию дочери издать первый ее сборник. Так сказать, сделать приятный сюрприз.
— Ты, Васильевич, поэт известный, да и тяги у тебя есть в издательстве. Поможешь?
Мог ли я отказать старому другу? Вопрос риторический.
Рабиндранат Тагор однажды сказал сакраментальную фразу: «Мы узнаем человека не потому, что он знает, а по тому, чему он радуется». А что может лучше раскрыть внутренний мир человека, чем его стихи, если, конечно, он их пишет?
Честно говоря, надежнее средства я не знаю, ибо стихи – зеркало внутреннего мира пишущего, его откровений и тайных помыслов. Кое-что в стихах Лизы мне не понравилось: в них нередко сквозила фальшь. Но я тут же успокоил себя: пройдет со временем.
В оговоренный час книжка юной поэтессы вышла в свет. Счастливый отец в канун дня рождения дочери положил сигнальный экземпляр сборника ей под подушку. Можно только представить в какой восторг пришла его Лиза!
В каждодневных заботах и буднях незаметно пролетело три года. Как и прежде, мы с НИКом встречались только в случаях крайней необходимости.
Однажды мне довелось срочно уехать в длительную, но очень важную, командировку. И там, вдали от дома, я узнал, что мой добрый товарищ Николай Иванович Кострыкин, наш уважаемый и любимый НИК скоропостижно скончался прямо за рабочим столом. Назойливым молоточком больно забила по вискам строчка Высоцкого: «Только в бешеной скачке теряем мы лучших товарищей, на скаку не заметив, что рядом товарища нет…»
Вернувшись из командировки, первым делом зашел в главк, доложил о поездке, спросил, когда и как похоронили Николая Ивановича. На душе стало почему-то так тоскливо, и так остро захотелось вдохнуть ауру НИКа, что я даже пропустил мимо ушей последнюю фразу Главного: «А у нас тут кадровые перестановки…»
Входная дверь в СУ-112, как и обычно, был открыта. А вот и кабинет начальника. Но почему нет таблички с его фамилией? Ах, да. Он ведь умер…
Толкнув дверь, осторожно вошел в кабинет. И остолбенел. На полу стопками лежали, как птенцы, выкинутые из гнезда, любимые книги Николая Ивановича. Пахло сырой штукатуркой и еще чем-то неприятным. Вывел меня из оцепенения голос:
— Здравствуйте, Михаил Васильевич! Вы меня помните? Я – Лиза. Дочь Николая Ивановича. Вот теперь здесь буду работать. Как говорится, вместо папы…
Я поперхнулся, пытаясь в глотке сжатого воздуха поймать хотя бы легкий привкус «Герцеговины Флор», но безуспешно. И сразу стало противно до тошноты от откровенного запаха равнодушия.
