У руководителей любого ранга (десять человек в подчинении или несколько тысяч – не важно), есть свои, присущие только им, методы общения с людьми, и, главное, способы оказания практической помощи.
Есть, руководителя просят поделиться личным опытом, и он легко соглашается, — это не значит, что все свои карты раскроет полностью. У него, как у факира в рукаве, всегда остается про запас главная, козырная карта. А она может быть хоть чуточку, но противоправной. С нравственной точки зрения.
Однажды я спросил уважаемого мною издателя:
— Как тебе, удается печатать в год книг больше, чем государственному предприятию?
— Все очень просто. Если без полутонов, то все авторы делятся на хороших, плохих и талантливых. Последние, в большинстве своем, бедны, как церковные крысы, и беспомощны, словно дети малые. А именно их хочется издавать, именно их нужно издавать и попытаться хоть чем-то помочь. Не себе в убыток, конечно. И вот тут на выручку приходят четвертая категория. Это графоманы. Самовлюбленные и напыщенные, как индюки, глупые, самоуверенные и нагловатые. Не дай Бог им что-то опрометчиво пообещать – из глотки вырвут!
— Знакомая публика. Не раз попадал в их ловушку.
Пропустив мои слова мимо ушей, он продолжил:
— Вот их я и «обуваю». Убеждаю, как это благородно поддержать материально собрата по перу, взяв его, так сказать, «на буксир». Дескать, в литературных кругах это зачтется, а уж на вершине Пегаса – точно.
— И получается?
— Риторика. Точнее, это тебе ответ на первый вопрос…
Я вспомнил этот разговор с издателем через несколько дней. Точнее – 26 апреля 2006 года в день двадцатилетия аварии на Чернобыльской атомной.
Был обычный день. Разве на личный прием записалось 24 человека. По стандартным меркам – многовато. Но что делать?
С детства я выработал в себе несколько правил, которых всегда старался придерживаться. Одно из них – «Если человек просит – значит, ему надо» характерно почти для всех посетителей. В тот день тоже.
А просьбы были самые разные – от помощи по определению ребенка в садик до финансовой поддержки сложной и дорогостоящей операции…
Психологи утверждают, что человек больше всего устает не от физических нагрузок, а от моральных, особенно если он взваливает на себя ответственность за судьбу другого, пусть даже незнакомого человека. Что это действительно так, я не раз убедился на своем горьком опыте. От просьб, точнее – от их болезненной житейской сути – голова часто кругом шла…
Он вошел в кабинет, как к себе домой. Вальяжно уселся в кресло, которое, кстати, я ему не предлагал, и сказал:
— Я – писатель. Моя фамилия – Пестрыкин. Она вам ни о чем не говорит. Но с вашей помощью, после издания моей книги, обо мне заговорит весь мир. Вот посмотрите.
Он встал и протянул мне фолиант рукописи из трех переплетенных амбарных книг. По стилю полиграфического исполнения я сразу вспомнил Исааковича. Открыл обложку и на титуле прочел: «Моя жизнь в стихах».
Спросил:
— А почему не «Стихи в моей жизни?»
Он задумался, потом уверенно произнес:
— Здесь две тысячи стихотворений. И это моя жизнь в моих стихах.
— Вам сколько лет, молодой человек?
— Двадцать семь. А что?
По словам одного моего товарища, когда говорят: «А что?», значит сказать больше нечего.
— А то, что в вашем возрасте Лермонтов был убит на дуэли. А сколько стихов он издал при жизни?
— Много. Очень много.
— Увы, мало. Всего двадцать шесть стихотворений. В среднем по одному на каждый год жизни. Кстати, сразу за углом союз писателей. Вам скорее туда надо…
Разговор не получился.
Заглянула секретарь:
— У вас еще один посетитель. Вернее, посетительница. Очень просится.
— Приглашайте.
— Ну, здравствуй, сынок! – Навстречу мне. Широко раскинув руки, шла худенькая в годах женщина с доброй и открытой улыбкой. – Ты меня не узнал? Мы же вместе работали на Чернобыле.
— Сказала она, почему-то сделав ударение на «Ы».
Мое предложение сесть в кресло проигнорировала:
— Ты садись. А я рядышком, на стульчике. Намаялся, небось, за день? Я – Мария Карповна – маляр-штукатур с твоего участка. Но ты можешь звать меня, как в кино, «просто Мария». Да не бойся, я ничего просить не буду. Просто сегодня дата такая… Двадцать лет, как один день пролетели… Вот я и пришла посмотреть на своего бывшего молодого начальника. Изменился ли он? Каким стал за эти двадцать лет?
Она говорила без умолку. Как будто и щадила мое время, но и хотела сказать многое…
Я вспоминал огромную стройку, изнурительный труд людей, вагоны, цемент, бетонные блоки, бессонные ночи прямо в машине в полусогнутом положении, и ни с чем несравнимый сильный моральный дух добровольцев…
Я словно все это снова увидел, но уже в каком-то приятном сне. И сквозь почти гипнотическое состояние слышал голос «просто Марии»: «Мы в час ночи уже спим, а ты все еще на стройке, рано утром встаем, а ты уже на стройке. Когда же ты спал, милый? И всегда чистенький такой, аккуратненький. Мы же тебя очень любили…»
Я, конечно, вспомнил ее. Их было 20 человек из Старобешевского района. Вот только населенный пункт забыл и потом осторожно спросил:
— А вы, Мария, все там же, в Старобешевском?
— Все там же, в Мичуринке. Куда я денусь? Хата просела в землю, так я шучу: мол, вместе с ней и я в землю уйду. А в Донецк мы ездим как на экскурсию, да еще за новостями. У нас ведь эти, как их, «брехунцы» все обрезали, как будто провода кому-то мешали…
— А что, председатель сельсовета не помогает?
— Этот прыщ перезревший? Наша воля, так гнали бы мы его драной метлой по главной улице. Зажрался…
А я смотрел на ее худые натруженные руки и видел в них руки своей мамы. Такие же усталые, работящие, умеющие и хлеб печь, и землю лелеять, и внуков ко сну убаюкивать… И вспомнились ее слова, как наказ: «Где сможешь, сынок, всегда спасай деревню, а город он и сам не даст себя в обиду.»
Приятную и волнующую встречу – воспоминание прервал телефонный звонок. Звонил председатель сельсовета Мичуринска, тот самый «прыщ перезревший», как его окрестила Мария Карповна. «Надо же, — подумал. – Какое совпадение».
Разговор был недолгим. Выслушав просьбу абонента, ответил примерно следующее:
— Я помогу вам без проволочек. Бумагу придержу. Пока. Но у меня будет небольшая просьба. Побывайте лично в доме Марии Карповны – участницы ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Знаете ее? Вот и хорошо. Посмотрите, что там и как. Опытным, хозяйским взглядом: фундамент, полы, окна. И помогите. Помогите так, как будто это не просто жительница вашего села, а ваша родная мама. Обещаете? Через месяц? Тогда считайте, что договорились. И до встречи.
«Просто Мария» засуетилась. Она все слышала. Уже на пороге, пожимая ее шершавые руки, в который раз подумал: «А ведь мою маму тоже зовут Марией»…
На поэтической волне
Она присела робко на край стула.
Предложенное кресло – обошла.
И духом деревенским потянуло,
и бедами забытого села.
Поведала: кормить скотину нечем,
просела хата… Как ей дальше жить,
коль не за что поставить даже свечку
за упокой иль здравие души.
Еще бы связь какую – слушать вести.
Что председатель – перезревший прыщ…
А я смотрел в пустующее кресло,
где час назад сидел вальяжно хлыщ.
Ему у.е. на кассинг не хватало,
чтоб ублажать зажравшихся невежд…
И почему-то вспомнилась мне мама,
что до конца тянула тяжкий крест.
Она учила: будь, сынок, как кременю,
когда несчастье на порог придет.
Где можешь, поклянись спасать деревню,
а город, он и так не пропадет.
«Не за себя прошу —
за малых внуков…», —
запало в душу скорбную мою…
И жму я посетительницы руки,
как будто клятву матери даю.