До глубокой ночи в сотый раз, как будто впервые, смотрел «Судьбу человека» Михаила Шолохова. Невольно сравнивал с одноименным рассказом. Впервые опубликованным убористым шрифтом на трех страницах газеты «Правда» в далекие пятидесятые годы. А потом, как это часто бывает, долго не мог уснуть: кадры фильма черно-белым калейдоскопом мелькали перед глазами. Слышался лай натасканных на людей овчарок, немецкая брань, длинные автоматные очереди.
Если медленно проваливаешься в сон, то часто происходит странная метаморфоза: явь прочно переплетается с увиденным так, что они невольно становятся одним целым.
Русский солдат Андрей Соколов бежит из фашистского концлагеря. Когда силы уже на исходе и, кажется, свобода где-то рядом, обессилено падает в колосящееся пшеничное поле. Он сгребает зерна в жменю и жадно ест. Цена за своей побег и горсть зерна – кровяные рубцы на теле и в душе.
А вот он, шатаясь от слабости и выпитого шнапса, идет к бараку, прижимая к груди буханку хлеба – плату за русский характер, чтобы разделить ее поровну между заключенными.
Кинолента с перфорацией по бокам неожиданно превращается в пулемётную ленту так похожую на ту, что была на Анке из фильма «Чапаев». И вот уже сам Василий Иванович переворачивает котелок и расставляет на столе картошку-кавалерию для предстоящего боя…
Стоп! Но один кадр перескакивает через другой, как будто кто-то, торопясь перелистывает страницы книги…
Село Раздоловка Донецкой области. 1958 год.
Сколько себя помню, никогда не видел, чтобы мама сидела без дела. Даже отдыхая на завалинке, что-то перебирала: то ли корм для кур, то ли готовила семена для клочка земли что был в нашем пользовании. А само «имение» — это ветхий дом с подслеповатыми окнами, деревянное крыльцо до блеска, отполированное нашими жесткими босоногими пятками, колодец, крякающий при вращении видавшего виды воротка, да мы – четверо «галчат», как прозвали нас соседи.
Солнце только собиралось бросить над селом свои первые робкие лучи, а мать уже настойчиво будила нас – четырехлетнюю Аню и меня, «умника». Как-никак третий класс был позади. И вот двое «галчат» протоптанной тропинкой семенят на мамину работу, неся с собой огромное (так, казалось, тогда) кроватное покрывало.
Ток встречал пеньем жаворонков, запахом чабреца и свежескошенной пшеницы. Мать укладывала нас в ров на половину покрывала, а второй половиной накрывала. Очень хотелось спать. И мы моментально засыпали. Это и была наша «работа». А когда на нас сверху сыпали пшеницу – так ее отделяли от плевы – казалось, что там, на «улице» идет теплый дождь.
Зерно согревало нас и было самым вкусным и приятным одеялом.
Много воды утекло с тех пор, но дурманящий запах будущего хлеба остался в памяти навсегда.
Донецк. 2014 год. Дворец культуры имени В. Куйбышева.
Сотни людей пришли сюда за благотворительными пайками. Кто с «кравчучкой», кто с авоськой, но большинство с пустыми руками – сомневались, что привезут «дармовой» хлеб. А его все не везли. Но люди терпеливо ждали. Ждали как манны небесной. И дождались. Не манна посыпалась с неба, а снаряды. Целенаправленно: на площадь перед дворцом. Стоны раненых, душераздирающие крики женщин и детей… Это невозможно забыть. И простить тоже.
Так «очаг» культуры стал очагом варварства, а ценой за хлеб – смерть.
Круглолицая луна нагловато заглядывает в мое окно. Сон был сродни бреду. Луна неожиданно превратилась в большой бубен. Желтый, как несозревший подсолнух. Я пытаюсь кулаком бить по нему. Раз, второй, третий. Звук глухой, но методичный. Как удары пульса. И сквозь него голос. Спокойный, даже вкрадчивый. То ли Андрея Соколова, то ли самого Михаила Шолохова: «И на этот раз смерть мимо прошла, только холодком от нее потянуло…»
Проснулся в поту. Это не я бил в бубен. Била артиллерия.