Michael Derkach

От сильных взрывов в рощах клены глохли.
Слетали листья с опаленных груш.
Был ясный день. Но даже сквозь бинокли
Враги не рассмотрели наших душ…

Географически все почти так и было: сначала фруктовый сад, за ним – роща, а через большой буерак – лес. Густой и труднопроходимый – надежное укрытие партизан. У немцев он порождал животный страх. Им казалось, что стреляло не только каждое дерево, а и каждый куст. И поэтому они называли лес рассадником смерти.
Из ставки Гитлера поступил строго секретный приказ: за двадцать четыре часа любой ценой выбить партизан из окрестностей Березовска, и тем самым отрезать им доступ к железнодорожной станции города, обеспечив беспрепятственную переброску военной техники и живой силы на Восточный фронт.
Группа партизан из семи человек, как обычно, вышла в дозор. Предварительная разведка никаких тревожных вестей не приносила, и поэтому в группу впервые включили всеобщего любимца – четырнадцатилетнего Ванюшку.
Кто и когда привел его в отряд, многие не помнили. Но партизаны не забыли, как в соседней деревне фашисты живьем сожгли вместе с другими и его родных. Мальчишке тогда чудом удалось убежать…
Удобно расположившись за валежником, бойцы молча слушали тишину, наслаждаясь пением птиц и свежим дыханием леса. Старший по группе Степаныч начал поглядывать на часы: близилось время возвращаться в отряд, на основную базу.
Неожиданно по другую сторону буерака раздался специфический треск мотоциклиста. Быстро нарастая, он становился угрожающим и зловещим.
— Немцы! – произнес опытный Степаныч. – И много. Идут широко развернутой цепью.
Он был прав. Треск двигателей слушался не только по центру, но и слева, и справа.
— Приготовиться к бою!
Степаныч быстро достал из полевой сумки школьную тетрадку, что-то написал на листке, вырвал его и, сложив несколько раз. Протянул Ванюшке:
— Срочное донесение. Доставить «Бородачу». Лично в руки.
«Бородачом» все называли командира отряда Егора Фомича – седовласого, большого крепкого и доброго по своей натуре партизана. Его седая борода не позволяла точно определить возраст командира, а голубые глаза светились молодостью, задором и бесстрашием.
— Доставишь?
— Есть! – четко ответил Ванюшка и стремглав бросился вглубь леса…
Мальчишка бежал изо всех сил. Спотыкался, падал, вставал и снова бежал. Далеко за спиной раздавались пулеметные очереди – «Немцы». Им отвечали автоматные – «Наши». Затем громкие разрывали гранат. «И тех, и других…»
Бой продолжался долго. По выстрелам и взрывам Ваня спиной почувствовал, что кольцо вокруг его старших товарищей неотвратимо сжимается…
Из последних сил он добрался до базы. Все партизаны были на ногах и ждали приказа командира: отголоски боя на опушке леса долетали и сюда…
Егор Фомич молча взял из рук Ванюшки «срочное донесение», быстро прочел его.
— Уходим. Уходим на запасную базу.
Зычный голос командира отряда услышали все и все поняли…
И он торопливо почему-то засунул «донесение» Ванюшке в расстегнутый ворот его рубашки. То ли сознательно, то ли от большого волнения.

Каждый год 9 мая у братской могилы в Березовске можно было наблюдать одну и ту же картину: сравнительно молодой майор с орденскими планками на груди приносил живые цветы. Потом присаживался на лавочку, доставал из полевой сумки шесть свечек, аккуратно пристраивал их у основания обелиска, и зажигал их.
Склонив еще юную, но совершенно белую голову, как бы разговаривал с павшими. Затем доставал из кармана кителя помятый и пожелтевший от времени тетрадный лист, аккуратно разглаживал его и в который раз читал короткий текст, который наверняка знал наизусть: «Уходите. Фрицев задержим. Мальца сохраните. Прощайте…».
Майор ставал, отдавал честь павшим, и, чуть прихрамывая, уходил.
До следующего Дня Победы.

Говорят, что в зрелом возрасте человеку очень сложно найти друзей: сложно открывать душу, сложно доверять. С уверенностью и трепетной преданностью могу сказать: мне выпало большое счастье, я встретил настоящего друга, того, с которым, цитируя классика, одна душа на двоих. Николай Присяжнюк стал неотъемлемой частью моей жизни, хоть и познакомились мы далеко не в юные годы. Он был настоящим, трогательным, чувствительным, сентиментальным и все делал широко, искренне, зачастую не думая о последствиях, как человек творческий и тонко чувствующий.
Если любил – так с размахом, легко мог скупить все розы в цветочных киосках округи, чтобы примчаться встречать любимую в аэропорт посреди ночи из дальней поездки и осыпать ее на зависть другим женщинам лепестками роз.
Если писал музыку, так уходя в работу с головой и меняя нашу печальную реальностью на реальность творческого подсознания, реальность своего тонкого мироощущения. Думаю, именно поэтому Николаю и удалось заслужить уважение и признание среди коллег: он писал чудесные песни, многие из которых становились призерами разных фестивалей и шли в народ. Чего стоит только одна песня – гимн, посвященная селу «Слобидка» Ивано-Франковской области, где родился Николай. Ведь любовь слушателей для творца важнее тысяч наград и премий. После окончания учебы в Харьковском государственном институте культуры переезжает в Донецк, где возглавляет первую в городе детскую школу искусств. А с 2000 г. руководит творческим коллективом Дворца культуры имени Ленина –самым большим Дворцом культуры в Донецке, на базе которого в 2012г. совместно с подвижниками создает «Центр Славянской культуры» — заведение европейского уровня. Но, увы, в его далеко идущие планы вмешался безжалостный топор войны. Но не будем об этом.
Главным богатством для Николая всегда были дети, подарки Всевышнего, которые он делает нам за большие заслуги. Никогда не смогу стереть из памяти тот трогательный момент, когда уже после трагического ухода Николая, к семье его друга Труш Павла подошла его дочурка и сказала: «Спасибо, что вы были настоящим другом для папы. Он вас очень любил и ценил», а ведь малышке едва исполнилось семь лет! Дочь Кристина, продолжила дело отца – ей доверили возглавить коллектив «Центра славянской культуры». Сын Тарас – талантливый исполнитель, призер многих музыкальных конкурсов. Моему другу было, чем гордиться!
Когда я пишу эти строки, перед глазами одна за другой мелькают картины воспоминаний, которые всегда будут греть мне душу: совместная работа над песнями, долгие разговоры по телефону и бесконечные споры над строкой и мотивом, а еще посиделки, мужские разговоры о жизни и песни под гитару.
А каким был город! В «Клубе верных друзей» Николай отвечал за культурную программу встреч – будь то Новый год, день рождения, или другой праздник. С выдумкой и фантазией присущей только ему он дни рождения завсегдатаев нашего клуба проводил так, что они становились настоящими и навсегда запоминающимися праздниками, с песнями, шутками, танцами.
С уверенностью могу сказать: Николай Присяжнюк навсегда останется в моем сердце, потому что друзья не умирают. Остается его вера в будущее, в человечность и добро.

На поэтической волне

К такому привыкнуть нельзя,
Когда погибают друзья.
Страшнее не ведаю боль
Разбой – в сто раз хуже, чем бой.

Связующим был он мостом
Надежным и верным при том.
В культуру он светлое нес…
Убили. Ну как тут без слез?

Зло отняло друга у нас.
Да что там у нас, и у вас!
И рухнул связующий мост,
И нервно пульсирует мозг…

Когда в небо взмыла душа,
Все поняли, как хороша,
Певуча, ранима была
Без зависти, подлости, зла.

Как пламя, зажжется рассвет
Без друга. Его больше нет…
Я в память, как в бездну лечу.
И вновь зажигаю свечу.

Я прижатый к земле подорожник.
Не топчите. Еще пригожусь.
Николай Кокин

Мальчишка рос в цыганском таборе, что разбил свои нехитрые потрепанные ветром шатры на глубокой окраине Донецка.
Кто и где его родители – Колька не знал. Поговаривали, правда, что они то ли спились и бросили его на произвол судьбы, то ли цыгане сами, по привычке, украли пацана: уж больно приглянулся он им за рыжий цвет волос. Но, так или иначе, Колька прижился в таборе. С ним охотно играли цыганские ребята, делились игрушками и сладостями, которые всегда с избытком приносили взрослые после очередного «похода» в город.
Расположенный в донецкой степи лагерь стал для мальчишки вторым домом. Любознательный по натуре, он часто перелистывал зачитанные до дыр книжки, которые были в таборе. Очень хотелось научиться читать и понять смысл незнакомых букв под цветными картинками. Но о школе в то смутное время оставалось только мечтать.
Неизвестно как сложилась бы судьба рыжеволосого воспитанника цыганского табора, если бы не трагический случай.
У Кольки сломался самокат – любимое передвижное средство всех мальчишек. В подшипник попал песок и колесо заклинило. А так хотелось покататься наперегонки со сверстниками! Но… малец без самоката, как цыган без лошади…
И тут Колька увидел лежащий возле шатра кем-то оставленный велосипед. Соблазн был огромен. «Покатаюсь немного и верну на место». – Решил он. – «Так многие делают».
«Велик» сам вывел его на окольную дорогу и понес по степи. Ветер развевал рыжие волосы «ездока» и со стороны могло показаться, что это маленькое солнце несется навстречу необъятному простору и новой жизни. От восторга скорости и сладостного чувства свободы мальчишка не заметил лежащий поперек накатанной колеи кусок бетонной плиты…
Удар был настолько сильным, что мальчишка потерял сознание…
Дружные цыгане, обнаружив беспомощного Кольку, сразу доставили его в ближайшее село. Нашли врача – старейшего жителя, давно не практиковавшего, но имевшего добрую славу доктора от Бога. Тот внимательно осмотрел больного и произнес слова, похожие на приговор:
— Я тут бессилен. Сепсис… Боюсь, что поздно…
Он долго тер свою седую бороду, потом, словно вспомнив что-то важное, сказал:
— Давайте попробуем. Тут, в нашем селе, сегодня гостит молодой, но будущий великолепнейший хирург – Николай Кокин. Я знаю его и верю, что за ним великое будущее. Сейчас вся надежда на него…
… Воспитаннику цыганского табора Кольке повезло: его оперировал известный хирург… А ассистентом у него был не менее квалифицированный врач Василий Васильевич Кожемякин.

Несколько слов о спасителе.
Ставший известным не только в Донбассе, но и в Украине, профессор Николай Кузьмич Кокин был незаурядной личностью. В 14 лет от точил на известном в Донецке завод «Точмаш» снаряды для фронта. В неполные шестнадцать пошел работать на шахту и с первой своей в жизни получки купил отрез материи на платье своей маме.
После армии, закончив мединститут, стал работать медбратом и прошел сложный путь от рядового врача до начальника уровня областного чиновника, а потом и до главного врача областной Центральной клинической больницы. После окончания специальных курсов в Москве решительно отказался от предложения остаться в столице и вернулся в родной Донбасс. В ОЦКБ работал с известнейшим кардиохирургом Кнышевым, который впоследствии возглавил кардиохирургический центр в Киеве.
В 1970 годы, когда на Донецк, как ураганная буря, навалилась холера, Н.К. Кокин руководил отрядом врачей по спасению людей.

Когда Колька после операции открыл глаза, то сразу ничего не понял. Только услышал мягкий, спокойный мужской голос:
— Глянь-ка, какой рыжий. Не переживай, дружище, жить будешь. А как тебя, герой, зовут?
— Колька.
— Надо же, тезка..
Так встретились в жизни два тезки. Два светлых золотисто-рыжих человека. И стали, по сути, кровными братьями. Больше того, мальчишку усыновил друг хирурга – Василий Кожемякин.
Прошло много лет.
Колька, ставший Кожемякиным, по божьей воле повторил судьбу спасителя. Бывший воспитанник цыганского табора успешно закончил медицинский институт и тоже стал спасать жизни другим. Это был их выбор. Его и Бога.
Еще на втором курсе он познакомился со студенткой с параллельного курса Люсей – девушкой озорной, смелой и решительной. Тоже зеленоглазой и тоже рыжей. Когда у них родился первенец – «солнышко», как они сразу его окрестили, с выбором имени проблем не было. Конечно же, Николай. В честь человека, подарившему его отцу вторую жизнь.

Василий Васильевич Кожемякин с маленьким внуком Николаем Кожемякиным часто приходят на полузабытое временем кладбище. Останавливаются у знакомой им могилы, кладут цветы и долго молча смотрят в доброе и улыбчивое лицо, застывшее на могильной плите с короткой надписью: «Кокин Н.К. Профессор. Друг. Человек.»

P.S. Из архивного приветственного письма юбиляру Н.К. Кокину: «Бог создает людей избранно. В этого горластого рыжего малыша, в день рождения, Он вдохнул частицу себя».

На поэтической волне

В голосе твоем дрожали ноты,
Плакали, вздыхали о любви,
Ты шептал душою юной, Кокин:
«Милая, меня ты позови!
Обними меня, моя родная,
Нежно, как любовница, как мать…
И, тебя любя, пообещаю:
Никогда не буду умирать!»

Видно, так придумано природой,
Что сердца сгорают без следа…
Ценим мы друзей, когда уходят –
Это наша общая беда!
А могло сто раз перед дорогой
Доброе, хорошее сказать:
Ты – поэт, художник, врач от Бога –
Не имеешь права умирать.

Ты мужчина статный, ловкий, сильный…
Кто бы мог подумать о таком?
Дружелюбным и любвеобильным,
Джентльменом слыл и простаком…
Снова осень не осилит зиму,
Снова очень важного в ней нет –
Бархатного голоса с надрывом…
Милый друг, тебе не умереть!

Свет, который в памяти остался
У друзей, покинутых навек…
Ты, как друг, от Бога нам достался,
Ты не умер, милый человек!
Пустоту ничем нельзя заполнить,
Проживая жизнь, как впопыхах.
Мы тебя до смерти будем помнить:
Жить тебе и в песнях и в стихах!

Тормоза заскрипели жалобно, скорее – виновато. Красный свет – на то он и красный – обещал стоять долго. «Тягач» был еще далеко, но бабенка в яично-желтом жилете, к тому же, видимо, битая жизнью, упредительно опустила шлагбаум.
Его обрадовала эта вынуждена пауза. Его спутницу, как показалось, не огорчила.
Машин рядом не было. И они, как школьники на переменке, сжали друг другу руки, а потом стали целоваться. В их ауре витали аромат свежести, чистоты, романтики, и, конечно, юности. Ведь его подруге было едва за двадцать, а ему давно за сорок. Так он считал. Для самоутверждения и самообмана. На самом деле ему было намного больше, как, впрочем, и ей. Но очень хотелось казаться моложе!
Сладостный поцелуй прервал шум равномерно работающего двигателя. Слева «пристроилась» иномарка. Он плохо разбирался в машинах и потому обратил внимание только на сидящих в машине. Их было трое, а, может, и четверо. Но для «амбала» — самодовольных и самоуверенных – запомнились. Полу идиотские улыбки и непонятные жесты в их сторону невольно заставили взглянуть на свою спутницу.
А она… улыбалась им. Вымученная улыбка выражала одновременно удивление, растерянность и страх. Что именно, он сразу не понял. Отсюда и нелепый вопрос:
— Знакомые?
— Да. То есть, нет…
— Может, сегодня так приятно знакомиться?
— Может быть.
Дорога всегда очищает. Особенно душу. Они ехали молча. Но метаморфоза все-таки состоялась. Он мысленно вернулся к истинной дате своего рождения, она, видимо, к своей. И пропасть между ними стала еще страшнее, глубже и безобразнее…
— Кто это был?
Молчание.
Его желанная не умела лгать. И это одна из черт, за которую он ее обожал.
После трижды «Станиславской» паузы рублено-ломаная фраза:
— Брат и друзья моего бывшего…
Метаморфоза достигла своего апогея. Мысли, как растревоженный пчелиный рой, кружились, кусали, делали больно. Будоражили, заставляли ревностно биться сердце и безрассудно давить акселератор.
Но боль, даже самая сильная, имеет уникальное свойство – затихать.
А, действительно, что случилось? Да ничего. Просто за переездом он понял простую истину: зрелый мужчина рядом с молодой женщиной выглядит почти стариком, а молодая женщина со зрелым мужчиной –просто девчонкой.
Он не был филантропом, но почему – то остро захотелось, чтобы все ищущие в этой жизни несбыточного, пусть даже случайно, но однажды вовремя остановились на красный свет – знак, предупреждающий о возможной беде.
Сначала будет очень больно, но зато потом – легче.

Почти сказка

Жили-были три сестры. Вера, Надежда и любовь. Жили они дружно, всегда в мире и согласии. Но вот однажды Вера с Надеждой (Любви дома не было: эта милая дама всегда нарасхват), завели разговор о том, кто из них главнее.
Вера:
— Без тебя, Надежда, я ничто.
Надежда:
— Равно как и я без тебя, сестрица.
— А помнишь, когда Любовь заболела, как она издевалась над нами? Я даже потеряла веру в себя…
— Было дело. Я тоже тогда не знала, на что надеяться. Она всегда гордая и крутая. Но ведь и ей без нас не обойтись…
— Выходит, что главных среди нас нет, — заключили сестры. – Мы все равны.
Ситуация критическая. В жизни. И не только личной.
Звоню Надежде:
— Можно Надежду услышать?
— Ее долго не будет. Звоните Вере. Она сегодня за нее.
Звоню:
— Мне, пожалуйста, Веру к телефону.
— Она вышла. Вся? Нет. Но когда вернется – не знаю…
Звоню Любви.
— Ту-ту-ту…
Все время занято. Гудки, как точки в предложении или капли дождя по подоконнику.
— Ту-ту-ту…
И я понял, кто из них Главнее.

Богом забытый полустанок в любом крае бывшего Союза. Может быть, в Читинской или Донецкой области. Как, скажем, станция «Попасная» или «101-й километр». Не важно. Важно другое – есть полустанок, а, значит, есть и ожидание.
Наклонившись, словно воробей, дремлет в ожидании пассажиров старушка с небольшим ведром, обклеенным этикетками от бананов, в котором перемешаны сразу три сорта семечек – по 50 копеек, 75 и 90 за рюмку. Главное, что все сорта – в одной таре. И никакой тебе налоговой и даже рэкета. Кроме, конечно, участкового. Это святое.
Так было, есть, и, похоже, будет. На каждом Богом забытом полустанке.
… Стебельки цветов в ее слегла вспотевшей руке повлажнели. От нервного ожидания или тепла ладоней. Она ждала.
И вот… грохот приближающегося поезда. Для нее он был предвестником доброй весенней грозы и воображаемого счастья.
Сейчас, сейчас… Он выпрыгнет на перрон, статный, молодой, как юный Ален Делон, протянет руки навстречу, обнимет, возьмет цветы, поцелует… И сразу станет таким родным, близким и домашним. От него будет пахнуть гарью трудных дорог, ожиданием любви и почему-то бабушкиными пирогами.
Стебельки цветов обмякли, как сваренные макароны. Она прижала руку к сердцу, словно не позволял ему выпрыгнуть наружу.
Встреча опять не состоялась. А ведь было:
— Я люблю тебя!
Это говорил он.
— Я люблю тебя!
Это говорила она.
«Я люблю! Люблю! Люблю!!
Сто раз повторяло это эти вечные и вещие слова.
Но поезд прогрохотал мимо. И не было принца. И задеревенела до следующего пассажирского новоявленная Ассоль. И внутри нее вместе с будущим ребенком медленно росло ожидание тревоги и надежды.
И только бабка, хитро и мудро улыбаясь, сказала:
— Бери, дочка, семечки. Все по 50 копеек.

Они работали в НИИ. С длинным и мало кому понятным названием. Как все мелкие НИИ до перестроечного периода. Он – начальником, она – лаборанткой.
За глаза его звали «чистоплюем». То ли за всегда безупречно чистую рубашку, остро отутюженные брюки и свежие галстук. А, может, и за руки. Точнее, пальцы. Тонкие, интеллигентные. Ногти изысканно подстрижены и отполированы.
— Такие руки вряд ли ведро с водой поднять смогут, – шутили сотрудники. Одним словом – «чистоплюй», хотя многие давали и другую дразнилку, — «слюнтяй», но прижилась почему-то первая.
Украдкой он часто смотрел в ее сторону. И видел только ее. Она же, напротив, его не замечала. Ей больше по душе был смуглявый младший сотрудник, которого называли почему-то необычным словом «девчачник». И действительно. Все девчонки отдельно тайно вздыхали по нем – красавце с атлетическими плечами и затуманено-колдовским взглядом, с броским перстнем на безымянном пальце правой руки.
Она не был исключением, как не были исключением для него все, у кого ноги под юбкой.
А «чистоплюй», по-тургеневски, вздыхал и думал только о ней.
Два дня ее не было на работе. Задремавший профсоюз очнулся и выяснил: лежит в больнице. И ещё. Ей нужно (четного диагноза так никто и не добился) каждое утро выпивать по стакану козьего молока. Как водится, пообещали.

Дело шло на поправку. Каждое утро, проснувшись, она видела на своей тумбочке пол-литровую банку с козьим молоком. «Профсоюз? Да откуда? Молока-то и коровьего достать не просто, а козьего… а, может быть, смуглявый? Не зря же он так влюбленно смотрел на меня?»
Родных у нее не было. Оставалось только два варианта: либо профсоюз, либо «девчачник». Как она хотела, чтобы это был он!
Любопытство взяло верх. И однажды, не выдержав, спросила нянечку:
— Скажите, а кто передает мне молоко?
— Молодой человек.
Сердце радостно забилось: «Конечно же, он, смуглявый мой!»
— А как он выглядит?
— Молод. Красив. Строен…
— Ну, а конкретнее? Черняв?
Нянечка, похоже, не расслышала ее вопрос, ответила:
— Аккуратненький весь… Ну прямо-таки маменькин сынок…
— А особые приметы были? Скажем, перстень на руке?
— Эх, дочка, ничего этого не было…

Ее выписали. И вместо того, чтобы идти в общежитие, она – на работу. Характер такой. Как говорят. Взбалмошный.
Встретили тепло. А кое-кто и сдержанно. «Чистоплюй» сразу же протянул ей стопку чертежей, правда, вежливо оговорился:
— По возможности сделайте, пожалуйста, кальки.
Она обратила внимание на его почему-то подрагивающую правую руку – от мизинца до большого пальца тянулся свежий сине-кровавый след. Но тут же об этом забыла.
Профсоюз «раскололся» на цветы. Аборигены сдержанно целовали лаборантку в обе щеки. Прикоснулась к ее шее и рука с перстнем:
— Поздравляю!
Она была счастлива. В тот миг. А, казалось, навсегда.
На следующий день «чистоплюй» впервые не пришел на службу. Как выяснил теперь уже не дремлющий профсоюз, — заболел.
А ближе к перерву в отдел робко вошла еще не старая, но уже и не молодая женщина с трехлитровой банкой молока в руке. Отдышалась.
— Еле нашла вашу контору. А где же главный?
Увидев недоуменные лица, пояснила:
— Каждое утро в последнее время он помогал мне по ферме. Приезжал с рассветом и на своем велосипеде развозил молоко по адресам. А плату за труд брал всего-ничего – баночкой молока. Коровенки-то у людей есть, а вот коза только у меня…
Последнюю фразу она произнесла с нескрываемой гордостью.
— Вижу, его нет. А жаль. Он такой добрый, да и улыбка у него красивая, застенчивая…
Она поставила банку на стол.
— Передайте ему, когда придет. Пригодится. А то он, бедненький, всю руку до крови довел, помогая мне. Рулил-то всегда левой…

Она вышла выгулять Шэрри.
Шэрри – это прекраснейшее создание природы. Член семейства, ее баловень. Она умная, добрая и все понимает. Когда Ей бывает плохо, Шэрри это остро чувствует: повизгивает и тычется своей хитрой мордашкой в ее ладони, лицо. И очень трудно увернуться от ее ласк, как уйти от теплых, сильных и нежных рук любимого. Это почти одно и то же.
Но Шэрри – собака. Особенная. И потому неповторимая. Как и возлюбленный.
Итак, Она вышла выгулять Шэрри.
… У пруда, если этот небольшой водоем можно назвать прудом, как правило, безлюдно.
Раздолье собаке, а значит, и мыслям.
Но сегодня в камышах, у самой воды сидели двое. Он и она. Он – с удочкой, на самодельной складной скамеечке. Она – с книгой в видавшем виды шезлонге, в панаме. Как дама из романов конца восемнадцатого века. И в этой идиллии было столько трогательного, что Ей стало не по себе.
Сначала обрадовалась: вот она добрая сладость людей преклонного возраста. Мне бы тоже дожить до него, сидеть рядышком с любимым и вдыхать аромат еще живой природы!
А потом испугалась. Да что же я так: во-первых, дожить до их возраста ох, как трудно; во-вторых, усидела бы я более получаса, ведь дома – дела, на работе-дела, всюду-дела…
Так сегодняшнее бытие круто, смело и нагло перемешалось с будущим, которое, хотим этого или нет, рано или поздно станет нашим прошедшим.
И стало грустно. И обидно. Причем, сразу, вдруг. За себя, за Шэрри, за обиженную Богом страну, в котором живем, за любимого человека, который только один может услышать ее даже на большом расстоянии.
Сердцем поняла: ему никогда не сидеть с удочкой на самодельной скамейке, а ей – в шезлонге и в панаме из романов конца восемнадцатого века. Хотя бы потому, что живем мы в двадцать первом веке, пугающим своей непредсказуемостью. Да к тому же Шэрри своим лаем отчаянно зовет домой, в квартиру, где вроде бы все есть: муж, дети, достаток. Не ахти какой, но все-таки. Но нет и не будет одного: надежды посидеть у пруда рядом с удочкой, поплавок которой никогда не уйдет под воду – рыбы там давно уже нет. И потому он всегда будет на плаву. Как все святое и вечное.

Опять волна с волной играют в прятки,
невинную повинность отбывая…
Пирс – грубо на бок брошенная свая,
уткнулся в море, словно страж порядка.

Бывал я схож с видавшим виды
пирсом, —
прибой на мне плясал шальные
танцы…
Как черепаха, прятал тело в панцирь,
и сваей поперек волны ложился

Кому-то был надеждой на спасенье,
кому – на удивленье –
просто камнем…
Скала зависла тенью, будто Гамлет
у неба жалко просит всепрощенья.

Обманула? – Значит, заслужил.
Предала? – Я этого достоин:
сердцу твоему не дослужил,
так что храм любви мы не построим.

И не прячь улыбку в уголках
губ своих. Ехидство трудно спрятать…
Ты – журавль в небе. А в руках
та синица, что умеет плакать.

Дочери Татьяне

В Эмиратах закат, как рана.
Может, этим похож на зарю…
Я с тобой говорю, Татьяна,
словно с мамой своей говорю.

Ты так с бабушкой своей схожа,
как рассвет на закат похож.
Я сейчас далеко, но все же
кто роднее, не разберешь.

Ты улыбкой и статью вышла,
продлеваешь наш славный род:
продолженье меня – твой Миша, —
значит, род наш не пропадет.

… А в саду родословном нашем
так же яблоки ветки гнут…
Чьи-то голуби крыльями машут —
мне привет свой из детства шлют.

… Небеса в Эмиратах, как своды,
а под ними – воздух поет…
В загранпаспорте твое фото,
как прописка в сердце моем.

Не любовница, не жена,
ты тот самый счастливый случай,
когда чувствую: стану лучше, —
ты ведь мною заражена.

Ты готова хоть под венец,
сладко дышишь весной в лицо мне…
Кто судьбою был раскольцован,
тот не верит в судьбу колец…

Не любовница, не жена,
но дороже обеих сразу…
И хмелеет от счастья разум, —
все сильнее ты мне нужна.

Мы еще на брудершафт не пили.
И пусть это действо впереди,
слово «пить» созвучно – «бередить»,
если в жизни часто подводили,

липко в душу лезли с первым «ты»,
в ней бесцеремонно ковырялись…
Сколько раз мы в людях ошибались,
доверяя тайны и мечты.

Мы еще на брудершафт не пили.
Не спешим переступить ту грань,
за которой слово, как игра:
в «ты» сыграли и горшки разбили.

Мы еще на брудершафт не пили,
потому общаемся на «Вы»…
Когда в небе много синевы –
на земле всегда чуть меньше пыли.