Автор: adminder

Все старо и не ново —
и в аду, и в раю…
Снова
злобное слово
ранит душу мою.

Слово было в начале…
На скрещенье дорог
воронье
прокричало
или Бог уберег

от неверного шага?
Но крути, ни крути,
при скрещении
шпаги
ищут к сердцу пути.
Души, сердце и слово –
как огонь от огня…

Обронил конь
подкову –
я ее не поднял.

Сбегаю в степь от нудных совещаний
с противной темой,
с кем нельзя дружить…
Глупы все споры, лживы обещанья,
когда они идут не от души.

Сегодня рожь, как никогда, по пояс –
чужую тайну сможет сохранить,
а из деревни овцы – к водопою,
как сильно их манит речной магнит!

Будь не мужик – наверняка б заплакал.
А так ругнулся – вновь душой окреп.
Как могут люди рассуждать о благе,
не зная, как выращивают хлеб?

И степь согласно травами качает.
Предчувствую, что истина близка:
политика берет свое начало
у тоненького в поле колоска.

Я ненавижу праздное застолье,
хотя любитель добрых шуток, песен.
Похоже, одиночеством я болен:
чем шире круг –
тем более он пресен.

А радость, как шагреневая кожа,
за что она вдруг крохотною стала?
а в зеркале –
прости меня, мой Боже! –
я с петлею стою на пьедестале.

Скрывается за сладким хлебосольем
такая горечь, что тоска все ближе…
Я ненавижу праздные застолья.
Непраздные я тоже ненавижу.

То ли беспределом подогреты,
то ли осознав, что незаконны,
но вожди покинули портреты,
уступив свои места иконам.

Потянулись к небесам крестами,
как грибы, и храмы, и соборы…
Властью позабытые крестьяне
разбирают на дрова заборы.

Открестилась юность от деревни
И – в калашный ряд! –
в бурлящий город…
Как же это выдумало время
наступить на собственное горло?

И зачахла, захрипела песня…
Может быть, слова забыли люди?

… На груди младенца тонкий крестик
символом, что вера не убудет.

Ах, какие сладостные зори
над давно созревшим хлебным полем!
Я, как колосок, что полон зерен,
но не сжат, а злой судьбой надломлен.

Словно свадьба, отзвенела жатва,
медленно, но все же боль уходит…
Мне бы колоском к земле прижаться,
подарить ей будущие всходы.

Как Антей, набраться новой силы,
от нее, родимой, не убудет…
Матушка-земля мне все простила,
я – обиды всем недобрым людям.

День на удивление погожий.
Выплывает солнце как Мадонна…
Видится: нечаянный прохожий
спелый колос мнет в своих ладонях.

Я тянусь туда, где чисто поле,
где полынь и сладкая трава,
где всегда кружится голова,
сладостно кружится – не от боли.

Быстрокрыло пролетели дни –
жизни сумасшедшая лавина…
Здесь моя зарыта пуповина,
здесь в земле родители мои.

Здесь я от макушки до корней
чувствую счастливым человеком.
Никому не вытравить вовеки
гены кроткой родины моей.

В небе то ли жаворонок, то ли
сердце трепыхается вверху.
Приобщаю душу я к стиху
на своей земле –
в родном Раздольном.

Все-таки чего-то в жизни стою,
если в поле я открытый весь…
Гены у Отчизны тоже есть,
как бы вы не спорили со мною.

… Скоро праздники подкатят,
заглянут в наш старый дом.
Но не будет под кроватью
трав, что срезаны серпом.

Не запахнут в доме ветки
свежесодранной корой…
Сердобольные соседки
не зайдут в наш двор гурьбой.

Они боль отголосили,
свято веря в образа…
Помню, как просили силы
для меня. Пять лет назад…

Я приехал к маме в гости.
Я прощения просил.
И увидел: на погосте
много выросло могил.

Отпевают скорбно ветры
всех, кто не пришел домой…
И в домах не пахнут ветки
свежесодранной корой.

Из колчана не стрелы, а слова
я доставал. Казалось, был спокоен.
Но как струна, звенела тетива,
напоминая: нет родства с покоем.

Суров закон любви и нелюбви.
Слова жестоки, все теснее рамки.
Отныне все признания твои
похожи на исчерканные гранки.

Судьбой мне напророчен вечный бой.
Победы в нем – вот вся моя награда.
Как трудно боль делить
с самим собой,
И как легко делить с другими радость.

Да вот делить не с кем. А друзей,
как кот наплакал…
Расшалились нервы…
Когда-нибудь откроется музей
для невезучих.
Я в нем буду первым.
Что ж горестно бунтует голова?
Ах, да! Нам не бывать отныне вместе.
И не звенит душа, как тетива…
Все просто так.
Из разного мы теста.

Я не знаю, как такое вышло.
Видит Бог, обидеть не хотел…
Просто слово оказалось лишним
и колючим, как сто тысяч стрел.

От обиды задрожали губы,
и потух огонь в родных глазах…
Видит Бог, я не хотел быть грубым.
Просто я не то тебе сказал.

Воробьем, какого не поймаешь,
слово улетело. Не вернешь…
Ты меня, уверен, понимаешь,
как никто другой, всегда поймешь.

Покаянно бьется слово в строчке,
словно черно-белое кино…
Так, наверно, вызревает в бочке
молодое терпкое вино…

Только жизнь сложней киноэкрана.
В ней мы чаще и больнее бьем…
Может, поздно, но учусь упрямо
возвращать постыдных воробьев.

Я как бокал, который без вина.
Я дом с одной стеной, но без окна.
И понимаю: есть моя вина,
что я один и ты сейчас одна.

Как тягостно горланит воронье!
И на душе противная тоска…
Но ты на одиночество мое
опять, похоже, смотришь свысока.

Я словно в ливень вышел без зонта,
иль в слякоть – за ворота босиком…
Уже не тот я, да и ты – не та –
иные оба с прежним гонорком.

Мы нити, что ложатся в полотне
стежком к стежку: вот – ты,
вот – я, вот – мы…
Так мама мне вязала при луне
на вырост свитер – для второй зимы.

Как ржавчина, нас разъедает быт, —
по горло сыты глупою игрой…
Я так хочу в единой связке быть,
но ниткой – никогда. Всегда иглой.

Бывает, промелькнет лицо в толпе.
и до тех пор свою терзаешь память,
пока лицо, знакомое тебе,
не высветит,
что было между вами…

…Есть лица тех, что просятся в друзья.
От них никак:
ни холодно, ни жарко…
Не хочется обидеть их зазря,
лишь времени потраченного жалко.

Есть лица, чьи не спутаешь ни с кем,
хоть нет родства, ни даже нет
соседства…
Они – как жилка на твоем виске,
что доверяет всё работе сердца.

Те лица нас преследуют везде.
Тревожат душу, будоражат память.
Они живут в доверчивом письме,
ненужными вопросами не ранят.

Но есть жизнь закрутит карусель,
да так, что голова гончарным кругом,
они сквозь непогоду – дождь, метель,
как «скорая», летят на помощь другу.

Бывает, что не рад бываешь утру,
и мысли, как противный нудный дождь.
Друзья приходят, когда очень трудно,
и помощи ни от кого не ждешь.

Беда стучит замедленною миной,
Тревожно и назойливо стучит…
Товарищи проходят часто мимо,
но «как дела?» ответ не получив.

Друзья приходят, когда сердцу душно,
они – надежда и последний шанс…
Товарищи проходят равнодушно,
лишь вздрогнет оголенная душа.

Рассмеялась,
чтоб не заплакать.
А на сердце кошки скребли…
Дорогой оказалась плата
за сожженные корабли.

Он ушел,
громко хлопнув дверью.
В этажах
растворились
шаги…
А она не хотела верить,
что расстаться они смогли.

…Оба вспыхнули,
словно спички.
Без причины и без огня…
О, злосчастная сила привычки –
не считать виновным себя!

А потом,
словно ком,
налипли
сотни мелких обид, как зло.
Не сумела к нему привыкнуть –
и поехало, и пошло…

Речь вели о борще,
погоде, —
ссоры стали, — хоть свет туши!
О таких говорят в народе,
что характерами
не сошлись.

В тишине сиротливых комнат
поселились безликие сны…
Только изредка ей напомнит
о былом повзрослевший сын.

Что случилось, моя хорошая?
Хочешь, песню тебе спою?
Настоящее или прошлое
лихорадит душу твою?

Ты молчанием мне ответила.
Стал печальней задумчивый взгляд
А на сердце зажглась отметина –
Сердце чувствует, говорят.

Ты не всхлипнула и не вздрогнула,
мол, несказанное – пустяк…
Лишь струна на гитаре лопнула –
расставанья недобрый знак.

Как хотелось делить все поровну,
строить счастье из ничего.
Оказалась любовь ворованной
у законного твоего.

Голова каруселью кружится,
тело нервная лупит дрожь.
Ты так скрыла свое замужество,
словно с ложью всю жизнь живешь.

Для тебя искать оправдание —
лучше с камнем – на мертвом дне…
Выжгу в памяти все свидания:
Что украдено – не по мне.

Как-нибудь доплыву до берега
в бурном море земных причуд…
А что будет с былым соперником
и с тобою – знать не хочу.

Убегает взгляд за горизонт.
Что он там забыл, за горизонтом?
Ночью мне приснился чудный сон.
Был я счастлив в этом царстве сонном.

Мы с тобой бежали вдоль реки
и друг друга за руки держали.
Впереди мигали огоньки,
мне казалось: нам они мигали.

Волновалось в речке молоко,
и она светилась лентой белой…
Весело нам было и легко.
Ты была смела, я был смелым.

Сладко твои губы целовал,
повторял: «Всегда мы будем вместе…»
Ты из губ моих взяла слова —
они стали солнечною песней.

Был тот сон похож на карусель.
Твое тело пахло шоколадом…
Завтра приходи. Но не во сне –
наяву. Мне больше снов не надо.

Много было мужчин,
а любви не хватало.
И – кричи, не кричи –
не жена, и не мама…
А была ведь она
и красива, и статна…
Что осталась одна –
ей до боли досадно.
Между первым «люблю»
и последним «простите»
столько жизненных вьюг,
как прощений в молитве.
Почему не до сна
осознала с годами:
неудачно она
на ромашках гадала.

Дождь, как щенок промокший,
тихо плакал,
как будто бы вещал плохую весть…
Ты примеряла свадебное платье —
красивее из всех земных невест.

Не помню я, как это получилось:
сердца затмились, замерзла земля…
В другого – показалось —
ты влюбилась.
а может быть, другой увлекся я.

На той, другой, не думая, женился.
Тебе назло или себе назло?
Кричали чайки горестно над пирсом,
что мне на этот раз не повезло.

А жизнь опять вращала нас по кругу,
где чувства неподвластны – хоть убей!..
Прощаясь, уходили друг от друга:
ты к маме, ну а я к жене своей.

Но било током каждый раз при встрече.
Мы вновь хмелели от хмельной зари…
И обнимал я худенькие плечи,
и о любви, конечно, говорил.

Жестоко жизнь нам за измены платит
любовью, что не радует, а жжет.
…В укромном месте свадебное платье
марш Мендельсона терпеливо ждет.

Пускай кружит над нами злая вьюга
чужой судьбе тебя я не отдам.
Я понял, что не жить нам друг без друга,
я завтра собираю чемодан.

Во сне он огромной птицей парил в небе и с высоты наблюдал, что происходит на земле. Глубоко – далеко, как муравьи, снова люди, миниатюрными жучками носились автомобили. Орды мурашек наступали друг на друга и отступали. Временами, как головки спичек, возникало пламя и тут же гасло, заволакивая все дымом. Он даже чувствовал его вкус – едкий…
Но это – видимое. Как на глади воды. Не было «подводного» — конъектуры, сплетен, подлогов, фальстартов, споткнувшихся на полуслове песен. Как не было мести, лжи, ненависти. И любви тоже.
Он подумал: как же трудно отыскать в этом хаотичном мире ее! И продолжал парить. Огромной птицей. Сам по себе. Бездушный, бестелесный, пустой. Но долго Он так и не мог. И, сложив крылья, бросился вниз.
Разреженный воздух звенел, а, может, это перья издавали пронзительный, словно крик, звук? И вдруг Он почувствовал, что крылья не слушаются его. И понял: они – чужие. Как ни пытался пробиться к земле – не получалось: какая-то неведомая сила держала его. И Он кружил и кружил над землей, параллельно Ей…
В ту ночь Она долго не могла уснуть. В сотый раз раскладывала по полочкам последнюю встречу. Вспомнила и ставила на нужное место каждое слово. Но ничего не получалось.
Мысли путались, и едва выстроенная логическая цепочка рушилась, как карточный домик. Размолвки и недоразумения, как недосказанность и невозможность быть всегда вместе – исчезли.
Перед рассветом радужные мечты поглотили Ее… Ей приснился Он. Они шли по узкоколейке, крепко держась за руки, медленно, боясь оступиться. Навстречу утру.

Она была похожа на Дюймовочку. Хрупкая, аккуратненькая и красивая, как самая первая распустившаяся ветка сирени. Может быть потому, что воздушное платье на ней было сиреневого цвета.
Она не просто шла по улице, а порхала, словно обворожительно красивая бабочка. В левой ее руке маленькая беленькая сумочка кокетливо покачивалась в такт музыкальному стуку ее тоненьких каблучков. В правой руке Дюймовочка держала мороженое. Держала, как нежный цветок, и со стороны могло показаться, что она наслаждается его ароматом…
Сказочник Андерсен отдыхал.
… Он оторопел. Вот она – девушка его мечты!
И он вырос перед ней, как Сивка-Бурка. Тоже красивый, ладный и увлекающий. Только с лицом юного Принца. Первое, что пришло в голову:
— Простите, пожалуйста, где вы покупали мороженое?
Голос его дрожал. Скорее всего, от волнения не получить ответ.
— А вон там, за углом, — и Фея кивком головы показала непонятно куда.
А он, как заколдованный, смотрел в синие озера ее глаз и безнадежно тонул в них. Облизав пересохшие губы, произнес:
— А не покажете, где именно?
Невольно поддавшись его порыву, ответила:
— Пойдемте, покажу.

… Вот уже пять лет они проходят по этой счастливой улице, держа цепкие ручонки четырехлетнего карапуза – Будущего Илью Муромца, и с улыбкой вспоминают свою первую встречу.
Как добрый ритуал, он всегда покупал мороженое. В трех экземплярах.

… Вновь на тебя я руку поднимаю,
Когда тебя за плечи обнимаю.

Они познакомились на свадьбе Сашиного закадычного друга Антона – тоже детдомовца, с которым Саша всегда делился всеми своими мальчишескими бедами и обидами, а также тайной надеждой на встречу с мамой. Антон был немного старше, но их судьбы походили друг на друга, как две капли воды.
Чудо не произошло: мамы так и не появились ни разу. Ни Саши, ни Антона…
Мальчишки выросли, и каждый выбрал свою дорогу в жизни. Антон – строителя, Александр – водителя.
Говорят, что дружба детдомовцев сродни дружбе солдат, побывавших в горячих точках. Так кому же еще, как не другу, представлять жениха на свадьбе?
Дружка невесты Инна сразу приглянулась Александру. Обходительная, улыбчивая и заботливая девушка ни разу не оттолкнула неловкие ухаживания Александра. Напротив, вела себя так, словно они знакомы целую вечность.
С ранних лет лишенный материнского тепла, внимания, заботы и ласки, Александр ожил, воспрянул духом, в его глазах появился блеск радости и предчувствия незнакомого еще счастья.
Так цветок, втоптанный в землю чьей-то грубой подошвой, оживает после дождя, выпрямляется и тянется к солнцу.

Они поженились. Несмотря на то, что мать настойчиво отговаривала дочь, язвительно называя ее избранника беспризорником. Отец, напротив, был иного мнения. Он любил повторять:
— Кто не имеет ничего, тот всегда будет ценить то, что есть.
И вручил молодым ключи от новенькой однокомнатной квартиры. Правда, с оговоркой:
— Живите пока. А когда вернется Сергей, надеюсь, что разберетесь…
Сергей – сводный брат Инны от первого брака ее отца – отбывал длительный срок в местах не столь отдаленных. За что именно – об этом в семье предпочитали не говорить. Да Саша и не спрашивал: мало ли что и с кем в жизни может случиться.
Через год после скромного свадебного ужина Инна родила сына, появления которого Саша ждал так же трепетно, как выпускница школы первый раз в жизни поцелуй, а узник – день выхода на свободу.
Каждый вечер, вернувшись с работы, Саша первым делом спрашивал:
— Ну как там наш малыш? – И прижимал свое ухо к округлившемуся животу жены. Услышав отчетливые толчки, говорил с восторгом:
— Футболистом будет!

Мальчик родился крепким, и таким же темноглазыми, как отец. В его честь и в честь прадеда младенца решили назвать Александром. Инна тогда еще пошутила:
— Теперь в нашей квартире сразу два Сан Саныча прописаны будут. Как жилплощадь делить будем в случае развода?
Саша сделал вид, что сильно занят сборкой деревянной кроватки для малыша. Шутка явно не удалась, но именно с нее все и началось. Точнее, все началось с квадратных метров.
… Сергей, как снег на голову, свалился на их обитель. И сразу с претензиями на свои, законные, квадратные метры. Инна пыталась его образумить, говорить, что они скоро снимут квартиру и покинут эту, и что просто нужно немного потерпеть. Вроде бы понял. Но стал приходить, когда вздумается, вести себя грубо и бесцеремонно. От него за версту разило алкоголем. Ни о каком трудоустройстве он и не помышлял.
Возможно, что все бы утряслось, не пошли судьба жестокое испытание: скоропостижно умер отец Инны. Хороший, добрый человек, отец, дедушка, тесть. Единственная поддержка большой семьи. С его уходом остались без средств к существованию вдова и две младшие сестры Инны…
Чтобы хоть как-то выправить ситуацию Александр стал по ночам «таксовать». Приходил ближе к утру, измочаленный, словно выжатый лимон. И все чаще замыкался в себе. Сергей же как с цепи сорвался. Каждый вечер напивался, плакал и жаловался на свою несчастливую долю.
Мать Инны категорически отказалась приютить Сергея – не родной ведь! Александр, в свою очередь, тоже не желал проживать вместе с ней.
Жить стало невыносимо. К тому же теща постоянно подливала масло в огонь, как дятел, повторяя одну и ту же фразу: «Я же тебе говорила!»
Но самой страшной и последней каплей было то, что его жена, его любимая женщина все чаще стала соглашаться с матерью. Такого предательства Александр простить не мог.
И они расстались. Трудно, мучительно, больно. Он еще долго не мог осознать, как с его губ могло сорваться это разрушительное слово «Прощай!».
Французская поговорка гласит: «Сказать «прощай» — это значит немного умереть», русская – «Время лечит».
Александр немножко умер, а вот время его не вылечило. Наоборот – ранило еще сильнее.

Прошло несколько лет. Многое изменилось. У каждого из наших героев появилась новая семья, обустроился быт. Все вроде бы стало на свои места. Александр встречался с сыном, принимал участие в его развитии. Время от времени он общался и с Инной. Они ведь когда-то сильно любили друг друга, и расстались, не выдержав житейских трудностей. Свои отношения они тщательно скрывали. От людей и своих семей. И потому каждая новая встреча напоминала им возврат долгов – восторга, объятий, поцелуев, страсти, тепла и понимания. Долгов за любовь, полученную в кредит.

Он очень любил дарить ей цветы. Летом – ромашки, зимой – белые лепестковые хризантемы. Она очень любила получать их. И трудно сказать, какое из двух действ было приятнее.
Однажды он увидел на ее рабочем столе подаренную им веточку и удивился: она стояла в вазе в… целлофане.
Перехватив его взгляд, сказала:
— Так она лучше смотрится. Ведь одна…
Он ничего не ответил.
Зимняя ромашка выглядела жалко и убого. На миг показалось, что нет разницы – в вазе она или в урне. Никому не нужная, холодная, неразвернутая и не обласканная ее руками. Одним словом, одинокая…
Для себя решил: никогда больше не дарить… одну ветку.
…А на столе несколько дней под прозрачной пленкой, как за решеткой, задыхалась новелла.

Они любили друг друга. Наверное, так, как Ромео и Джульетту, или так, как Тристан Изольду. Но, скорее всего, как Экзюпери свою Консуэло. И даже не допускали мысли, что им придется расстаться. Пусть даже и ненадолго.
— Куда ты, туда и я, — часто повторяла Она.
— А куда мне без тебя? – вторил Он.
По вечерам Он читал ей стихи. Хорошие и разные. Он их знал много. Она всегда слушала его с вниманием, достойным и приятным самолюбию чтеца.
Однажды Он отважился и прочитал ей свои строки. В них были слова, обращенные к друзьям, которые любят только рассуждать о смысле жизни, но не действовать и потому остаются на ее обочине: «Настоящие женщины не поедут за ними…»
Прочитал и ждал ее мнение не менее трепетно, чем первого свидания.
— Ты имел в виду жен декабристов? А я бы тоже не смогла, как они…
После этих слов. Он понял: вот она, самая лучшая, самая милая, самая красивая, самая – самая девушка на всем белом свете. И она не где-то далеко, а рядом с ним. Его девушка. Она поняла Его без вопросов. Она – умничка и к тому же, любит Его.
— Милый, а как ты представляешь нашу свадьбу? Ты – детдомовец, я – тоже. Родни у нас нет. – Она помолчала. – теперь мы с тобой родня.
— Конечно, это так. А свадьбу, если честно, я вообще не представляю, ведь когда с тобой, то всегда я на седьмом небе. И спускаться оттуда почему-то не хочется…
Машинист башенного крана, нормальный парень, творческий, любящий жизнь, поэзию, и самую лучшую в мире девушку, не мог быть равнодушным к событиям 7 декабря 1989 года, когда подземная стихия безжалостно стерла с лица земли красивый армянский город Спитак.
— Я ненадолго, любимая, — говорил Он. Только помогу людям и сразу же вернусь.
— А как же я без тебя? Ведь я – твоя декабристка…
Через месяц она приехала в Спитак.
— Зачем, любимая? – спросил Он и добавил – Тут же развалины! Мертвый город…
— Любой город, даже многомиллионный, будет для меня мертвым без тебя. Ты разве этого еще не понял?
Они поженились. Их брак узаконил местный глава временного горсовета.
В тот день все ликвидаторы последствий стихийного бедствия, как и местные жители, тоже наблюдали такую картину: на огромной высоте в кабинке башенного крана стояли двое. Он и Она. Ее белая фата, как символ чистоты и мира, развевалась на ветру, словно говорила людям: «Любите друг друга. И вы будете счастливы».

Они любили друг друга. По крайне мере, им так казалось. Если не так, как Ромео и Джульетта, то уж не менее чем Тристан и Изольда.
Как порода навечно врастает между двумя пластами угля, так между их бытом было запрессовано… воровство.
Он крал ее у мужа. Она – от его жены. Он – от ее детей. Она – тоже от детей. И от него. Его творчества. От своей работы. От себя.
Но они любили друг друга. И поэтому ревновали.
Им многие завидовали. Неудачники, старые девы, которые всегда правы. Обделенные вниманием противоположного пола и просто, как это бывает на рынке:
— Видишь, Кать, у тебя все покупают. Даже подгнившие помидоры. А у меня такая красота и … никто.
— Уметь надо…
Это Катя. Она все умеет. Наденет белый передник, чуть сдвинет на бок челку, глазами сверкнет, а в глазах — то сама доброта.
Вы видела когда-нибудь, чтобы доброта нуждалась в рекламе? А теплота? А нежность?
У них все это было. И потому им все завидовали.
А они ревновали друг друга. К случайному звонку, неосторожному слову, и иногда и к самим себе. Как дети, которые в песочнице не поделили игрушки.
Ссору первым прервал он. И сказал:
— Это глупо. Давай мириться.
— А зачем? – якобы удивилась она, а в душе вскрикнула: «Да что же я делаю? Ведь я его люблю!»
Ее нелепый вопрос завис в воздухе рождающегося отчуждения.
Через себя она выдавила из себя:
— Прости, я не хотела…
Но он ушел.
И как игрушки на новогодней елке, повисли вопросы: Почему? Зачем? Как же так? Неужели?
Холодный воздух ворвался в открытую форточку. Был конец декабря. На душе – холодно и неуютно. У обоих.
Они никогда не встречали вместе Новый год (а так мечтали!). Они никогда не открывали вдвоем бутылку шампанского и не пили под двенадцати ударный перезвон кремлевских курантов (а так хотелось!).
Они расстались. И оба верили, что ненадолго. Потому что хорошо понимали: они – игрушки. На каждодневной елке имя которой – Одиночество.

Или «Мадамист» и Чернавка

Эти два слова как говорила моя мама, и в чем я лично убедился, были самыми ругательными в ее лексиконе. Как человек глубоко верующий, она никогда и ни при каких обстоятельствах не употребляла бранные выражения. Но эти два – были вершиной ее запредельного возмущения и неуважительного отношения к человеку.
Объясню более популярно. «Мадамист» — в ее понятии – это мужчина, не пропускающий ни одной юбки. Сродни словам «ловелас», «бабник», и «дамский угодник». В общем, надеюсь, все понятно.
А вот со вторым словом мысль моей мамы как бы распылялась, точнее – раздваивалась. То ли «чернавка» от слова «черная», несущая зло, то ли от слова «чернивая». Одним словом, при любом раскладе – это не «ладушка», «душка» и, конечно же, не «царица души моей».
Артур – бригадир укладчиков бетонных плит для фундаментов домов – был родом из Донбасса и приехал в Спитак, тот самый, что стал эпицентром мощнейшего землетрясения в Армении. Веселый, красивый и доброжелательный парень работал в моей команде. Душа коллектива и любимец женщин – маляров, штукатуров, укладчиц плиток, а также канцелярских юных дам и закостенелых дев далеко не первой свежести.
От себя добавлю словами героя фильма «Коммунист»: «Я видел, как он лес валил» … А мой герой «пахал», готовя котлован для закладки плит. Красиво и вдохновенно. Как это делают одержимые или влюбленные.
А влюбился он по-настоящему и с первого взгляда. Так бывает. Но об этом чуть позже.
Маленькое отступление. Я давно заметил странную именную закономерность: Артурами родители начали активно называть своих наследников после выхода в свет фильма «Овод», в котором главный герой стал кумиром миллионов женщин. Примерно то же самое произошло с плеядой Юриев после космического полета Гагарина.
Так вот, Артур выгодно отличался от своих земляков – армян – участников КВН – и всех кумиров этой увлекательной игры баскетбольным ростом и отсутствием живота.
Настя – так звали молоденькую крановщицу из Луганской области, тоже по зову сердца приехавшую в Спитак. Она была хороша, как утренний рассвет и свежа, как море после сильного шторма. Слово «Чернавка» никак ей не подходило. Чистоту, конечно, можно испортить, пройдясь по первому снегу грязными сапогами. Но это не о ней.
Они полюбили друг друга с первого взгляда. Их «переглядывания» закончились тем, чем и должны были закончиться.
Он сразу и решительно отодвинул в сторону всех Надь, Кать и Светочек. Для него в жизни была только одна – его незабвенная и неповторимая Настя.
Ураган пришел неожиданно. (Как часто наши синоптики привыкли опаздывать!)
Сила природы всегда сильнее человека, если он не готов к схватке с ней. Кран рухнул, как длинная деревянная лестница, неумело приставленная к чердаку высокого дома.
«…Трудно что-то сказать. Тяжелейшие травмы. Возможны, и выживает…»
Таким был вердикт местных врачей-специалистов.
Большое месяца он не отходил от ее палаты. Приносил цветы, которые она не видела, фрукты, напитки. И просил Бога помочь его Настеньке.
И вот ему позвонил лечащий врач:
— Ваша Настя открыла глаза! Шанс есть!
На следующее утро Настя с трудом направила взгляд на окно палаты. И увидела… чудо. Ее башенный кран нес на крюке, как птица в клюве, огромный лист ДВП со словами, написанными красной масляной краской: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, НАСТЯ!»