Автор: adminder

Как знамение, именье,
где затравленные дни,
догоревшие поленья,
догнивающие пни.

Все, что было, то уплыло.
Время вспять не повернуть.
Только былью, словно пылью,
родовой засыпан путь.

А дубы – аристократы
мудро листьями шуршат.
Перелистывая даты.
помнят горечь многих дат.

Перепуганное бегство
от бушующих знамен.
Невеселое наследство –
есть именья. Не имен.

Дальний свет не станет ближним,
не ослепит нам глаза…
Доживают под Парижем
и графини, и князья…

Я к Мисхору прикоснулся.
Понял слово «хорошо»
деревенским ровным пульсом,
городской больной душой.

А именье, как спасенье
на опасном рубеже.
Здесь приходит исцеленье
моей раненой душе.

Спешим спешить…
Торопимся куда-то,
своих не отмечая главных дат.
Спешим друзьям
дарить подарки к датам,
и за друзей
врагам долги отдать.
Простую правду,
как краюху хлеба,
от сложной кривды
смело отломив,
заметить, как на добром
синем небе
вдруг появилась
грозовая нить.
И огорчиться.
А потом придумать, чтобы гроза
была не так страшна…
И, если нужно,
сердцем лечь на дуло,
чтоб не взорвалась
криком тишина.

Спешим спешить…
Как будто бы две жизни,
ну, минимум одна,
в запасе есть…
Легко изобретаем
чудо-мысли,
и дарим их,
как радостную весть.
И веруем,
что это нам зачтется
на самом
справедливейшем суде…
А солнце
теребит лучи, как четки.
И мы,
как белки
снова в суете.

Кому Нью-Йорк, Париж…
Моя столица —
где первый в жизни
я построил дом.
Где первая
певучая
страница,
как первый луч
за маминым окном.
Где суждено мне
в детях повториться,
хмелеть от милых
и счастливых лиц.
И я горжусь:
Донбасс –
моя столица
и что в Донбассе
много есть столиц.

Когда на пятки
наступает время,
тогда друзья
становятся врагами,
ну а враги – постылыми друзьями.
И это не услада.
Это бремя,
какому, как цыганке,
трудно верить.
Как и судье,
что прожил жизнь без взяток…
Так больно биться лбом
о вражий берег,
чтоб сбросить время
с обнаженных пяток.

Я, если надо,
все перетерплю:
клеймо позора
и осколки славы.
Я подожгу
погасшую зарю,
чтобы рассвет
всегда был
златоглавым.

Все чудеса
мне станут
по плечу.
Перечеркнув
взаимные обиды,
к тебе лучом
рассветным
прилечу
улыбку
на твоих губах
увидеть.

Что имею и что наживу я,
все отдам за строку ножевую…

Пусть она заштормит твою душу,
перережет пусть горло горю…
Так бросается море на сушу,
так бросается суша на море.

И ломается воле судеб,
разъедает плесень обитель…
Победителей – знаю – не судят,
но не знаю, кто победитель…

Облака трещат грозовые, —
это сердце с рассудком спорит.
Грех возьму за стихи ножевые, —
ты и суша моя, и море.

Кайся перед небом иль не кайся,
у судьбы спасенья не моли.
Словно раб, целую твои пальцы,
и прошу у Господа любви.

Тихое слово

Самолетная точка
отдалась высоте…
Рвется швейная строчка,
если нитки не те.

Зреет тихое слово, —
громогласно оно!
Для раздумий – основа,
для стихов – полотно.

 

Хмельная музыка стиха

Я ищу мелодию в стихе,
но бывает,
словно не поется.
Спотыкаясь,
в строчке нервно бьется,
выбиваясь
из привычных схем.

Разбавляю музыкой слова.
Им дарю
диезы и бемоли.
Когда строчка
вырвется на волю,
в невесомость
сходу голова…

Я хмельную музыку стиха
слышу,
но не вижу ее крылья.
И летит
над небылью и былью
песенная
звонкая строка.

«… Из сарая, как из ангара,
рвется к звездам моя душа»
Ю. Лебедь

Пустоцветы на солнце сгорают,
сорно портят парной чернозем…
А тебе даже в старом сарае
гулкий чудится аэродром.

На себя и на лето не сетуй, —
мастера вы торить и творить…
Словно яблоки, солнечным светом
наливаются строчки твои.

Ах, как щедро они плодоносят!
Нет корысти в них, злобы и лжи.
… На бумаге, как на подносе,
нечервивое слово лежит.

У зимы серебряное счастье.
Хрупкое, как первый тонкий лед.
Все проходит.
С холодом прощаться
призовет нас птичий перелет.

… Над землею лебеди проплыли.
(Боже, сохрани их, не губи!)
Чувствую:
растут у сердца крылья
для полета и большой любви.

А по-детски солнцу улыбаться
переучат теплые лучи.
И пойму я: это также счастье,
когда сердце крыльями стучит.

Иду навстречу властному огню.
Совсем не рано,
но еще не поздно.
Как ветку вишни,
небо наклоню,
чтобы ты с него
легко срывала звезды.

Я – сильный.
И мне это по плечу.
Способен я
на большее, пожалуй…
Да только очень многого хочу:
вписать твою звезду
в свои Стожары.

Засыпает мое сокровище,
отплывает в сладкую сказку…
Ну а мне тревожно становится,
как еще не бывало ни разу.

Словно кто-то чужой, неласковый
оказался в той сказке раньше,
заготовил всякие пакости,
пересыпал всю правду фальшью,

перекрасил белое в черное,
Юг поставил туда, где Север.
Из живой воды сделал мертвую…
Огнедышит трехглавый Цербер.

И мне страшно. Все время кажется:
этот кто-то рвет злобно небо,
и над сказочным сном куражится, —
в нем хрипит, задыхаясь, лебедь…

Травы чахнут, реки потрескались, —
дышат пылью сухие русла…
Стало в сказке совсем невесело,
и без струн онемели гусли…

… Это ж надо такому пригрезиться!
Впрочем, с явью немало сходства…
И молюсь я на свет полумесяца.
Ну а что еще остается?

Спи, родное мое сокровище,
стань доверчива солнцу, людям…
Утром мир, как окошко, откроется,
и пусть будет он добрым чудом!

Я поставил на карту удачу,
и бабло, и ворованный крест.
Показалось: средь песен и плача
ты достойнее лучших невест.

Ну а если вдруг все проиграю,
то с обрыва в обрыв головой…
Я с тобой был на краешке рая,
думал: ад обошел стороной.

Счастлив был, что кому-то я нужен,
если хоть с кем-то словцом
перекинуться…
За три моря осталась гостиница
и пропахший тоской званый ужин.

Мне казалось, что я тогда выжил,
есть подруга, а будет женой…
Как лимон, был предательски выжат.
Все разрушено, все сожжено…

И не мне поют птицы в полесье.
Я сегодня не там, где вчера.
Я опять при чужом интересе —
ни бабла, ни кола, ни двора.

В этом мире я миру не нужен,
снова не с кем словцом перекинуться.
Нары мне заменяют гостиницу,
а похлебка и есть званый ужин.

… И вовсе я не волк в овечьей шкуре,
но стать меня кисейным не проси.
Луна, как лампа в желтом абажуре,
над садом очарованным висит.

И тени надвигаются на лица,
и созревают мысли без купюр…
Придет рассвет. И сказка повторится:
вновь станет белым желтый абажур.

Я не стыжусь своих ночных стихов.
Они сырые, но зато честнее
придуманных тобой красивых слов.
От них хмелеют. И от них трезвеют.

Поправлю утром бьющую строку
и слова заменю на ранг повыше…
Поверю, что я многое смогу,
и ты меня, хоть поздно, но услышишь.

Ты- женщина. Бываешь не права,
когда с рассудком сердце плохо дружит…
Мне кажется, что все твои слова
подсказывают, как тебе я нужен.

Ты — женщина. И гордость, и порок.
Ты — женщина, что мало и так много…
Я потому забыть тебя не смог,
что без тебя скучна моя дорога.

Ты не сказала главных честных слов.
Ты отмолчалась. Стала безучастной…Прости, но если существует зло,
хоть чуточку, но ты к нему причастна.

Нас время проверяет на излом
бумагой. У нее подельник — лакмус…
Нас гнут к земле, а мы опять встаем,
с предателей страны срывая маски.

Мы — Ваньки — встаньки, чудо — чудаки,
мы — буратины, что в воде не тонут,
но мы сгораем в поисках строки,
желаем познакомиться с фантомом,

и доказать, что нам дороже честь.
Мы — за свободу, но мы против мести…
А время предлагает старый тест —
на доброту, порядочность и честность.

Не бывает святее обычая,
чем светло прославлять вечное.
От ударов судьбы не бычиться,
до небес возносить Женщину.

Не ходить все вокруг да около,
а кричать о Любви крыльями!
Ну а если молчать, как колокол,
у какого язык вырвали.

Ты говоришь:
— Не хмурься, улыбнись!
Тебя улыбка делает моложе…

Я – не актер.
Я не могу на «бис»
с годами стал и сдержанней,
и строже.

Не спорю,
что с улыбкой веселей.
Улыбка – свет.
Ему бездонно литься…
Страшны гримасы
преданных друзей,
что примеряют шутовские лица.

Еще страшнее.
Сердца нервный стук.
Ожог души.
Он хуже всяких пыток…

Сегодня предал
мой вчерашний друг.
Мне больно. Горько.
И не до улыбок.

Из колчана не стрелы, а слова
я доставал. Казалось, был спокоен.
Но как струна, звенела тетива,
напоминая: нет родства с покоем.

Суров закон любви и нелюбви.
Слова жестоки, все теснее рамки.
Отныне все признания твои
похожи на исчерканные гранки.

Судьбой мне напророчен вечный бой.
Победы в нем – вот вся моя награда.
Как трудно боль делить
с самим собой.
И как легко делить с другими радость.

Да вот делить-то не с кем. А друзей,
как кот наплакал…
Расшалились нервы…
Когда-нибудь откроется музей
для невезучих.
Я в нем буду первым.

Что ж горестно бунтует голова?
Ах, да! Нам не бывать отныне вместе.
И не звенит душа, как тетива…
Все просто так.
Из разного мы теста.

День суетой напичкан, как арбуз,
где тесно семечкам
да некуда им деться…
Я вам еще возможно пригожусь,
как старое испытанное средство.

И продолжая жить минувшим днем,
на одинокий пень сажусь устало.
И понимаю: именно на нем
перед заходом солнце отдыхало.

Вчера

Себя ругая и коря,
во мне плясал дух бунтаря.

Он, как змея, шипел и жалил,
отчаянно семь шкур сменил,
бесился, как соседский Шарик,
и рвал ошейные ремни.

Как будто проверял на прочность
чужие лозунги – слова…
Он мне такое напророчил –
чугунной стала голова.

Была на грани обнищанья
душа, как ручка без чернил…
Давили узы обещаний
больней, чем цепи и ремни.

Отсыревал в стволе заряд…
Я – как расстрелянный «Варяг».

Команда есть, но бродит смута,
между лопаток – липкий страх…
Бесцветный флаг стал почему-то
и был вообще ли это флаг?

И ничего не изменилось:
как прежде, на надежде спрос,
пропахли грустью именины,
все так же зол соседский пес.

И умудрился поскользнуться –
не знаю на какой из шкур.
А надо б знать. Но оглянуться –
устроить глупый перекур

нелепой гонке, что по кругу,
круг – попытаться разорвать…
Отчаянье – не выдать другу,
ведь выдавать, что воровать…

Печальна участь бунтаря,
где я – потопленный «Варяг»,

который всплыть, увы, не сможет,
в грязи завязывать – не та честь.
Пытаюсь нервно перемножить
все то, что было на что есть,

и не менять лицо на маску,
от счастья не сойти с ума…

На небе больно звезды гаснут,
а месяц – модная сума.

 

Сегодня

На волну набегает волна
доказать, что главнее она…

Ох, негоже с народом так.
Недовольство нарывом зреет,
и повис оскорбленный флаг,
как обрывок веревки на шее…

 

Завтра

Много в судне рваных отметин,
сбит компас, да и корпус помят…

Где вы, вера, попутный ветер
и умение парус поднять?

Только тот обретает, кто отчаянно ищет.
— Здесь Свободу дают?
Я за кем? Ах, простите, за вами?..

Время – самый богатый
и преданный нищий.
Коль и выдаст взаймы,
Все равно, как цыганка, обманет…

Горечь дождей осенних
тонет в бездонных лужах
Крайний – не значит последний,
многим гораздо хуже.

Бытом, как плетью, биты,
редко смотрим под ноги…
Одолевают обиды, —
люди ведь мы, не боги.

Нежный твой взгляд со мною –
лучший целитель нервов…
Я шевелю туфлею
в луже созвездье Девы.

Взят косогор. За ним – мое село.
Глушу мотор. Пешком в село —
спокойней…
Меня сюда сегодня занесло
желание молчать, как у иконы.

Желанье тишины и волшебства
и нужного, как воздух,
покаянья…
Воспоминаний первого свиданья
и всех, давно не помнящих родства.

Вдруг сознаю, что все-таки боюсь
сюда, коль долго не был,
возвращаться…
Здесь запах яблок, патоки и счастья,
здесь, как родник,
чиста по детству грусть.

… Вот окнами блеснул отцовский дом
(он до сих хранит
мой детский топот…)
Радушно мне кивнул ровесник – тополь,
и подмигнул волною водоем.

Признали…
Знать, жива святая нить…

И я забыл слова своих молитв

Так нелегко беду отбросить прочь,
как истину искать
в безумном споре…
Но снова утро отпускает ночь,
меняя полусонные дозоры.

И мрачное легко сойдет на нет
(заслуга ночи есть,
конечно, в этом).
Застенчиво-улыбчивый рассвет —
воистину восьмое чудо света.

Всмотрись в него
до влажности в глазах
и задохнешься умопомраченьем…
Витают в небе то ли голоса,
то ли слова для стихотворенья.

Лови их смело, собирай, лепи,
как ласточка свое жилище лепит…
Но Боже упаси быть вне любви!
Все остальное – это детский лепет.

В глазах любимой зажигая свет,
пленный юным, как цветок,
рассветом,
вдруг понимаешь:
всемогущ рассвет —
воистину восьмое чудо света.

Враги галдят,
как воронье, —
мне быть
или не быть.
А я прощаю им свое
желанье
победить.

Прощу им даже
в спину нож,
«толстовски»
возлюбя…
Но если, сердце,
ты солжешь, —
я не прощу тебя.

Все гладко на словах,
а вот на деле
картины и правдивей,
и грустней…
И все-таки
по-птичьи
птицы делят
объедки,
что остались от людей.

Но я сегодня
подсмотрел такое,
что не могу
прийти в себя
никак, —
по-свойски бомж
дрожащею рукою
хлеб отнимал
у дремлющих собак.

Летит песня в зенит,
как ведро вглубь колодца.
А когда отзвенит,
чистым звуком вернется.

Так ромашки в степи
лепестками гадают:
им цвести – не цвести…
И опять расцветают!

Дугой выгнулся луг
на окраине рая.
И мальчишка на лук
тетиву примеряет.

Тетива, как струна,
новой песней забьется…
С добрым утром, страна,
где луга и колодцы!

… А листья на плечах, как эполеты.
Здесь каждый генерал – кому не лень…
Заблудится идущий против света
быстрее, чем ступающий на тень.

Задумка хороша была: построить
в провинции многоэтажный дом.
Решение до мудрости простое, —
чтоб жили ветераны в доме том

последней мировой. Пусть их и мало,
но город задыхался без жилья…
Идея долго путь свой пробивала
среди невежд, чиновников, жулья.

Замолвлено откуда надо слово.
У проектантов пухла голова.
И смета, и расчеты – все готово,
и раньше срока вырыт котлован.

Все как по маслу шло.
Точней – по плану
(тот проиграл, кто бился об заклад).
В любом из планов есть свои изъяны,
но этот «зарубил» простой прораб.

Он так рычал, как без солярки трактор,
и клялся, что не станет строить дом…
Прораба сняли.
«Пакостный характер», —
так объяснил угодливый профком.

Чтоб убедиться, кто кого обидел,
известно всем: один неправ из двух —
приехал я на стройку и увидел
картину, что перехватила дух.

У котлована – любопытства ради –
казалось, городок сошелся весь.
Молва всегда чуть-чуть,
но ближе к правде,
а тут такая тягостная весть:

нашли в земле останки человечьи,
да много так, что их не сосчитать.
В руках у женщин я заметил свечи
и боль в глазах, какую не унять…

Покоились тела под ковылями
с неведомо каких далеких пор…
Кто говорит: фашисты расстреляли,
кто утверждает: был повальный мор…

Америки, я знаю, не открою,
но все-таки душа огнем горит:
да здесь не дом – здесь лучше
храм построить,
ведь существует Спас, что на крови!

Картина эта в памяти не стерлась.
Когда от котлована отходил,
я испытал вдруг за прораба гордость
и стыд, что даже имя не спросил.

Все короче становятся ночи,
все зеркальней хрустальные росы.

У весны расплетаются косы:
и на ветках взрываются почки.

Каждый день
неземные поделки,
как подарки природы зиме…
А весна —
что капризная девка
с семью пятницами на уме.

И несет запоздалая почта
нехорошие вести о том,
что на ветках
проклюнулись почки,
а колючий мороз…
за углом.

Секретом стал неписаный закон:
чтоб пели и звенели этажи,
я добавляю музыку в бетон,
а в капли пота — капельки души.

Когда-нибудь я свой построю храм
по чертежам,
придуманным не мною.
Секрет их никому я не открою,
как и саму идею не отдам.

А, впрочем, суть,
нечаянно, но выдал
своей, как я, доверчивой строке.
В душе лелею будущий макет.
Он слишком прост.
Но это только с виду.

Внутри как гром, гремят колокола,
и кажется, зовут подняться павших.
Споткнувшихся,
заблудшихся и падших,
чтоб грусть по ним была всегда светла.

Когда-нибудь я свой построю храм,
чтобы найти своей душе спасенье,
уверовать: да будет воскресенье,
и каждому воздастся по делам.

Все чаще в чубе блещет серебро
(похоже, зрелость тоже
в плен сдается)…
Кто хоть однажды совершил добро,
оно, как эхо, много раз вернется!

Когда-нибудь я свой построю храм,
ведь что ни говорите, я – строитель.
А если не получится, — простите
за то, что я сожгу бумажный хлам.

Бумажный храм для праведного дня
сожгу. И этим клятву не нарушу,
ведь если строчки не согревали душу,
пусть греется душа хоть у огня.

Ждали милости от природы,
уповали на мудрость вождей…
Отстучали, как маятник, годы –
время радуг и летний дождей.

До седьмого горбатились пота,
на ромашках успев погадать…
Изнуряла любая работа –
не умела не изнурять.

Но она не была подневольной –
свет в туннеле – всегда впереди…
Почему же предательски больно
потыкается сердце в груди?

Как умели, влюблялись, любили
так безумно, как, может, нельзя…
Мы вождей неумело лепили
и природу губили зазря.

***

Не зная броду,
все же лезли в воду
с надеждой
на извечное «авось» …

Балладу часто
называли одой,
без лошадей
тянули в гору воз.

 

Назло врагам
лаптями щи хлебали.

В атаку шли не прячась,
в полный рост.

И падали на землю
меж хлебами,
последний взгляд
направив к свету звезд.

 

На веру принимали:
все мы – гости.

Захлебывалась
траурная медь…

И опускались звезды
на погосты,
чтоб из земли их
лучше рассмотреть.

 

Когда чудес
от Господа
не ждешь,
придумай сам.
Хотя б
одно на всех.
Какое?
Скажем,
снег –
замерзший дождь.
А дождь –
наоборот –
согретый снег.

Мы подрулили к ветхому бараку.
Как водится, с парадной стороны…
— Он крайний.
И давно снести пора бы
позорное пристанище страны.

Напарник зол: достали хозактивы,
сказалась ночь на шахте, что без сна…
И он, конечно,
бросил не со зла
на свет страны
и грустной перспективы.

По сути он был прав.
Конечно, прав был! —
видок барака – больше, чем угрюм…
Хотелось исключения из правил,
что будоражит память, сердце, ум.

Хотелось в невозможное поверить,
хотелось, чтобы все, как у людей…
И встретил нас
за старой дряхлой дверью
двухцветный мир
из горько-сладких дней…

Как божьи одуванчики, старушки –
рядком, на старых лавках вдоль стены.
И пирамиды – пестрые подушки –
на всех кроватях. Признак старины.

Все одногодки. Или однолетки.
Все далеки от кривды и греха…
А в центре – на потертой табуретке
старик в сердцах растягивал меха.

И песня расползалась, словно тесто
пыталось из кастрюли уползти.
О том, как кто-то обещал невесту
в глухую ночь на дрогах увезти.

Свеча давно покорно догорела,
оплавив воском лопнуший стакан.
И был баян похож на батарею,
что согревала душу старикам.

Пустые стены. Ни одной картинки.
И взгляды отрешены и черны.
Казалось, мы попали на поминки
последнего пристанища страны.

Труднее не бывает разговора,
когда в ответ – такая тишина,
как после рокового приговора,
и жизнь давно на смерть обречена.

Где взять слова для теплого участья?
Но старики все поняли без слов,
что не барак – их родину, их счастье,
их горе, их любовь сдают не слом.

И замелькала, словно кинолента,
святая память – все богатства их…
Вот озорно смеются Петька с Ленкой, —
какой ни есть, а все-таки жених!

Вот тетя Клава – добрая колдунья —
пророчица всегда везучих дел…
Когда ее хозяин лег на дуло,
то Колька – самый младший — поседел.

На кирпичах отметины, как раны,
и много значит самый малый знак…
В гробу вернулся Петька из Афгана,
а Ленку не сумел спасти барак…

Федот хоть пьет, но чтит святую дату –
он воевал во имя того дня…
Саур– Могила выдала солдату
медаль, баян, два личных костыля.

И знают все, о чем баян тоскует:
здесь живы всех ушедших голоса…
Федот – шутник: «А я по поцелуям
всех помню. Молодым бывал и сам…»

Смотрю я на морщинистые лица,
на худенькие руки стариков…
И хочется им низко поклониться,
как будто с каждым я сто лет знаком.

Я с ними понял: нет бараков крайних.
Перед людьми и Богом все равны.

…Сегодня я открыл большую тайну
двухцветного пристанища страны.