личный сайт поэта и барда Михаила Деркача
Я ненавижу праздное застолье,
хотя любитель добрых шуток, песен.
Похоже, одиночеством я болен:
чем шире круг –
тем более он пресен.
А радость, как шагреневая кожа,
за что она вдруг крохотною стала?
а в зеркале –
прости меня, мой Боже! –
я с петлею стою на пьедестале.
Скрывается за сладким хлебосольем
такая горечь, что тоска все ближе…
Я ненавижу праздные застолья.
Непраздные я тоже ненавижу.
То ли беспределом подогреты,
то ли осознав, что незаконны,
но вожди покинули портреты,
уступив свои места иконам.
Потянулись к небесам крестами,
как грибы, и храмы, и соборы…
Властью позабытые крестьяне
разбирают на дрова заборы.
Открестилась юность от деревни
И – в калашный ряд! –
в бурлящий город…
Как же это выдумало время
наступить на собственное горло?
И зачахла, захрипела песня…
Может быть, слова забыли люди?
… На груди младенца тонкий крестик
символом, что вера не убудет.
Ах, какие сладостные зори
над давно созревшим хлебным полем!
Я, как колосок, что полон зерен,
но не сжат, а злой судьбой надломлен.
Словно свадьба, отзвенела жатва,
медленно, но все же боль уходит…
Мне бы колоском к земле прижаться,
подарить ей будущие всходы.
Как Антей, набраться новой силы,
от нее, родимой, не убудет…
Матушка-земля мне все простила,
я – обиды всем недобрым людям.
День на удивление погожий.
Выплывает солнце как Мадонна…
Видится: нечаянный прохожий
спелый колос мнет в своих ладонях.
Я тянусь туда, где чисто поле,
где полынь и сладкая трава,
где всегда кружится голова,
сладостно кружится – не от боли.
Быстрокрыло пролетели дни –
жизни сумасшедшая лавина…
Здесь моя зарыта пуповина,
здесь в земле родители мои.
Здесь я от макушки до корней
чувствую счастливым человеком.
Никому не вытравить вовеки
гены кроткой родины моей.
В небе то ли жаворонок, то ли
сердце трепыхается вверху.
Приобщаю душу я к стиху
на своей земле –
в родном Раздольном.
Все-таки чего-то в жизни стою,
если в поле я открытый весь…
Гены у Отчизны тоже есть,
как бы вы не спорили со мною.
… Скоро праздники подкатят,
заглянут в наш старый дом.
Но не будет под кроватью
трав, что срезаны серпом.
Не запахнут в доме ветки
свежесодранной корой…
Сердобольные соседки
не зайдут в наш двор гурьбой.
Они боль отголосили,
свято веря в образа…
Помню, как просили силы
для меня. Пять лет назад…
Я приехал к маме в гости.
Я прощения просил.
И увидел: на погосте
много выросло могил.
Отпевают скорбно ветры
всех, кто не пришел домой…
И в домах не пахнут ветки
свежесодранной корой.
Из колчана не стрелы, а слова
я доставал. Казалось, был спокоен.
Но как струна, звенела тетива,
напоминая: нет родства с покоем.
Суров закон любви и нелюбви.
Слова жестоки, все теснее рамки.
Отныне все признания твои
похожи на исчерканные гранки.
Судьбой мне напророчен вечный бой.
Победы в нем – вот вся моя награда.
Как трудно боль делить
с самим собой,
И как легко делить с другими радость.
Да вот делить не с кем. А друзей,
как кот наплакал…
Расшалились нервы…
Когда-нибудь откроется музей
для невезучих.
Я в нем буду первым.
Что ж горестно бунтует голова?
Ах, да! Нам не бывать отныне вместе.
И не звенит душа, как тетива…
Все просто так.
Из разного мы теста.
Я не знаю, как такое вышло.
Видит Бог, обидеть не хотел…
Просто слово оказалось лишним
и колючим, как сто тысяч стрел.
От обиды задрожали губы,
и потух огонь в родных глазах…
Видит Бог, я не хотел быть грубым.
Просто я не то тебе сказал.
Воробьем, какого не поймаешь,
слово улетело. Не вернешь…
Ты меня, уверен, понимаешь,
как никто другой, всегда поймешь.
Покаянно бьется слово в строчке,
словно черно-белое кино…
Так, наверно, вызревает в бочке
молодое терпкое вино…
Только жизнь сложней киноэкрана.
В ней мы чаще и больнее бьем…
Может, поздно, но учусь упрямо
возвращать постыдных воробьев.
Я как бокал, который без вина.
Я дом с одной стеной, но без окна.
И понимаю: есть моя вина,
что я один и ты сейчас одна.
Как тягостно горланит воронье!
И на душе противная тоска…
Но ты на одиночество мое
опять, похоже, смотришь свысока.
Я словно в ливень вышел без зонта,
иль в слякоть – за ворота босиком…
Уже не тот я, да и ты – не та –
иные оба с прежним гонорком.
Мы нити, что ложатся в полотне
стежком к стежку: вот – ты,
вот – я, вот – мы…
Так мама мне вязала при луне
на вырост свитер – для второй зимы.
Как ржавчина, нас разъедает быт, —
по горло сыты глупою игрой…
Я так хочу в единой связке быть,
но ниткой – никогда. Всегда иглой.
Бывает, промелькнет лицо в толпе.
и до тех пор свою терзаешь память,
пока лицо, знакомое тебе,
не высветит,
что было между вами…
…Есть лица тех, что просятся в друзья.
От них никак:
ни холодно, ни жарко…
Не хочется обидеть их зазря,
лишь времени потраченного жалко.
Есть лица, чьи не спутаешь ни с кем,
хоть нет родства, ни даже нет
соседства…
Они – как жилка на твоем виске,
что доверяет всё работе сердца.
Те лица нас преследуют везде.
Тревожат душу, будоражат память.
Они живут в доверчивом письме,
ненужными вопросами не ранят.
Но есть жизнь закрутит карусель,
да так, что голова гончарным кругом,
они сквозь непогоду – дождь, метель,
как «скорая», летят на помощь другу.
Бывает, что не рад бываешь утру,
и мысли, как противный нудный дождь.
Друзья приходят, когда очень трудно,
и помощи ни от кого не ждешь.
Беда стучит замедленною миной,
Тревожно и назойливо стучит…
Товарищи проходят часто мимо,
но «как дела?» ответ не получив.
Друзья приходят, когда сердцу душно,
они – надежда и последний шанс…
Товарищи проходят равнодушно,
лишь вздрогнет оголенная душа.
Рассмеялась,
чтоб не заплакать.
А на сердце кошки скребли…
Дорогой оказалась плата
за сожженные корабли.
Он ушел,
громко хлопнув дверью.
В этажах
растворились
шаги…
А она не хотела верить,
что расстаться они смогли.
…Оба вспыхнули,
словно спички.
Без причины и без огня…
О, злосчастная сила привычки –
не считать виновным себя!
А потом,
словно ком,
налипли
сотни мелких обид, как зло.
Не сумела к нему привыкнуть –
и поехало, и пошло…
Речь вели о борще,
погоде, —
ссоры стали, — хоть свет туши!
О таких говорят в народе,
что характерами
не сошлись.
В тишине сиротливых комнат
поселились безликие сны…
Только изредка ей напомнит
о былом повзрослевший сын.
Что случилось, моя хорошая?
Хочешь, песню тебе спою?
Настоящее или прошлое
лихорадит душу твою?
Ты молчанием мне ответила.
Стал печальней задумчивый взгляд
А на сердце зажглась отметина –
Сердце чувствует, говорят.
Ты не всхлипнула и не вздрогнула,
мол, несказанное – пустяк…
Лишь струна на гитаре лопнула –
расставанья недобрый знак.
Как хотелось делить все поровну,
строить счастье из ничего.
Оказалась любовь ворованной
у законного твоего.
Голова каруселью кружится,
тело нервная лупит дрожь.
Ты так скрыла свое замужество,
словно с ложью всю жизнь живешь.
Для тебя искать оправдание —
лучше с камнем – на мертвом дне…
Выжгу в памяти все свидания:
Что украдено – не по мне.
Как-нибудь доплыву до берега
в бурном море земных причуд…
А что будет с былым соперником
и с тобою – знать не хочу.
Прости, Господь, за все мои грехи.
За то, что был не выдержан и груб
Карай за неудачные стихи
За брань, что иногда слетала с губ.
Да, я готов сполна платить долги,
А недругам – простить всю злобность слов
Готов не спать, не есть, не жить все дни
Вот только не любить я не готов.
Любить мне нужно больше, чем дышать
Я без любви мучительно умру.
Готов по капле жизнь свою отдать
За поцелуй любимой поутру.
За то, чтобы любимые глаза
Смотрели с умиленьем на меня.
На шанс последний о любви сказать
Легко я жизнь свою бы поменял.
И если впредь я в жизни согрешу,
За все, Господь, меня ты покарай.
Я только об одном тебя прошу:
Последнюю любовь не отбирай.
Цветасто пишут о войне
Те, кто ее в глаза не видел…
Дрожит и корчится обитель, —
Крестом в ней пластырь на окне.
Красиво пишут о войне
Умом рифмующие строки…
Давно просрочены все сроки
О благодатной тишине.
А грубо пишут о войне
Те, кто хлебнул ее по горло…
Старухой скорбной ходит горе.
Стучится. Кажется, ко мне.
Чего ты хочешь, сердце? Пожалей…
Пускай исчезнет боль из жизни нашей.
В меня так много брошено камней,
Что ни один из них уже не страшен.
Мы падаем, но все равно встаем,
Смеёмся над собой, хоть раны ноют…
В борьбе за жизнь бескомпромиссной мы живем –
Так жизнь готовит к испытаньям новым.
И слава Богу, что отец и мать
В нас стрежень несгибаемый вложили,
Иначе трудно было б выживать
В суровом и бездушном нашем мире.
Убегает взгляд за горизонт.
Что он там забыл, за горизонтом?
Ночью мне приснился чудный сон.
Был я счастлив в этом царстве сонном.
Мы с тобой бежали вдоль реки
и друг друга за руки держали.
Впереди мигали огоньки,
мне казалось: нам они мигали.
Волновалось в речке молоко,
и она светилась лентой белой…
Весело нам было и легко.
Ты была смела, я был смелым.
Сладко твои губы целовал,
повторял: «Всегда мы будем вместе…»
Ты из губ моих взяла слова —
они стали солнечною песней.
Был тот сон похож на карусель.
Твое тело пахло шоколадом…
Завтра приходи. Но не во сне –
наяву. Мне больше снов не надо.
Много было мужчин,
а любви не хватало.
И – кричи, не кричи –
не жена, и не мама…
А была ведь она
и красива, и статна…
Что осталась одна –
ей до боли досадно.
Между первым «люблю»
и последним «простите»
столько жизненных вьюг,
как прощений в молитве.
Почему не до сна
осознала с годами:
неудачно она
на ромашках гадала.
Дождь, как щенок промокший,
тихо плакал,
как будто бы вещал плохую весть…
Ты примеряла свадебное платье —
красивее из всех земных невест.
Не помню я, как это получилось:
сердца затмились, замерзла земля…
В другого – показалось —
ты влюбилась.
а может быть, другой увлекся я.
На той, другой, не думая, женился.
Тебе назло или себе назло?
Кричали чайки горестно над пирсом,
что мне на этот раз не повезло.
А жизнь опять вращала нас по кругу,
где чувства неподвластны – хоть убей!..
Прощаясь, уходили друг от друга:
ты к маме, ну а я к жене своей.
Но било током каждый раз при встрече.
Мы вновь хмелели от хмельной зари…
И обнимал я худенькие плечи,
и о любви, конечно, говорил.
Жестоко жизнь нам за измены платит
любовью, что не радует, а жжет.
…В укромном месте свадебное платье
марш Мендельсона терпеливо ждет.
Пускай кружит над нами злая вьюга
чужой судьбе тебя я не отдам.
Я понял, что не жить нам друг без друга,
я завтра собираю чемодан.
Светя другим, сгораешь сам
Когда приходит к нам беда,
Врачам мы верим, как богам
И даже больше иногда
Сгорая сам, свети другим!
Тобою выбран этот путь
О, Господи, благослови!
Святой и звездный этот путь.
Был щедро-мудрым Гиппократ
До нашей эры в пятый век
Но высшее из всех наград
Что врач есть божий человек.
И Бог вручил ему ключи
К сердцам людей, что помощь ждут.
И дал наказ:
«Ты, врач, лечи! Забудь про собственный уют
И верь — все будет хорошо.
Ты только не руби с плеча,
Лишь тот, кто делится душой,
Достоин звания — врача!»
Ты знаешь, как люблю я осень.
И потому тебе дарю
И этот пряный запах сосен
И предрассветную зарю.
Ты знаешь, как люблю я зиму.
И потому дарю ее
Тебе, божественно красивой,
Пусть песни белые поёт.
Ты знаешь, как весну люблю я.
Я и её тебе отдам
Прости, что чуточку ревную
К чужим восторженным глазам.
Ты знаешь, как люблю я лето.
Не пожалею и его
Тебе, единственной на свете
Залогом счастья моего!
Сегодня с неба я украл звезду
О, милая, не стоит бить тревогу!
Ведь в мире все воруют понемногу
А я вот для тебя украл звезду.
Ты успокойся, не ругай меня
За звезды ведь сегодня не сажают
А тот, кто их над нами зажигает
Скорей всего не станет нам пенять.
Пол века разменял я как мечтал
Увидеть океаны, лес, равнины
И бросить звезды все к ногам любимой
Ни годы я, ни звезды ни считал
И нынче счёт годам я не веду
Душа насквозь пронизана любовью
Готов на небе расписаться кровью
Я горд, что для тебя украл звезду!
Каждому Богом завещано,
Мама, Родина, женщина
Я за них хоть на смертный бой
К ним — святая моя любовь.
А любовь не святой не бывает
Свято — мать колыбель нам качает
Свято — Родину учит любить
Свято — женщину боготворить.
И мне большего счастья не надо
Золотая моя триада!
Чтобы в сердце мама жила
Чтобы Родина не страдала
Чтобы рядом любимая шла
До конца, до рая иль ада!
Меня, как море, ветры зло качали,
И я не скрою, что хлебнул всего:
Армения, как совесть за плечами, —
Чернобыль – боль сознанья моего.
Не йодом – водкой раны заливали:
Душой – не телом человек раним…
Мы речь пересыпали часть бранью,
Чтоб лучше правду доказать другим.
Во всем шли до конца. Никак иначе.
Была любая стройка, словно бой.
«Кровь из носу – закончи то, что начал» —
Так было нам начертано судьбой.
Сегодня поколение иное;
Во власти денег, фобий, параной.
Чуть что не так – скулят, точнее ноют,
Рутинный труд обходит стороной.
Меня, как море, ветры зло качали,
Ветрами я по жизни был гоним…
Но сыновей от бед оберегали,
Предчувствуя, как трудно будет им.
Мужчины уходят молча, —
На то они и мужчины.
И все-таки что-то волчье
В уходах есть беспричинных.
В уходах есть не прощальных,
Где злые слова – сквозь зубы.
Какие уже не прощают,
Но все-таки помнит будут.
Мужчины уходят молча.
Мужчины уходят в полночь.
Уходят, согнувши спины,
Придумывая причины.
Уносят с собой мужчины
Обманы, обиды, морщины,
Свои и чужие проклятья,
Что жгут, преследуют, мучат…
И память о первых объятьях.
И веру, что будет лучше.
На душе спокойно и светло.
Так светло – светлее не бывает…
Мысли, словно ангелы, витают, —
Просто мне сегодня повезло:
Был хрустально-радужным рассвет.
Радостным – я верю! – будет вечер…
Тополя – величественные свечи,
Дышат небом, как строкой сонет.
Залетел в окошко майский жук,
И жужжит размеренно-спесиво…
Я с тобой по жизни прохожу,
Как по сказке – смело и красиво.
Как цветы, дарю тебе стихи
И свою трепещущую душу…
Перед неизвестностью – не струшу,
Отпущу завистникам грехи.
Ничего я в жизни не боюсь,
Лишь бы ты была со мною рядом.
Я дыханьем губ, улыбкой, взглядом
Растоплю сомнения и грусть.
Мне с тобою сильно повезло.
Так, наверно, раз в сто лет бывает…
Осень вновь весну напоминает…
На душе спокойно и светло.
Убеждала цыганка искренне:
«Ты не верь голубым глазам.
Не найдешь и в зеленых истины,
В чем потом убедишься сам.
Полюби глаза светло-серые.
Они будут тебя любить…»
Полюбил. Что теперь не делаю…
В общем, не о чем говорить.
Но сердечко от счастья ёкало,
Коль поверило в те слова…
Много зим отстрадало за окнами,
Как седая моя голова.
Мне глаза твои кажутся черными, —
От смолы их не отличить…
А еще в них резвятся чертики,
Если очень тебя разозлить.
Но запомнил я их зелеными
С легкой примесью бирюзы,
Когда прятались мы под кленами
В ожиданье большой грозы.
У любви память ясная, четкая,
И святая, как образа…
Вновь мечтаю увидеть чертиков
В равнодушных твоих глазах.
С добром сливаясь, умирает зло.
Слиянье с небом – помысли светлее.
Тому – уверен – крепко повезло,
Кто стал в любви надежней и сильнее.
Слияние – сиянье щедрых душ,
Сердец влюбленных перестуки.
Слияние – наплыв ненужных дружб,
Как тяжкий груз в натруженные руки.
Покажется, что не хватает сил…
Но как бы током чувственным не било,
Всевышний очень мудро поступил –
Он каждому из нас оставил выбор.
Прости меня, Господь!
Молитв я знаю мало
И лишь тогда молюсь,
не ведая стыда,
когда тревожит плоть,
или болезнь догнала,
когда уже боюсь,
что в дом пришла беда.
Я в церковь не хожу,
молюсь, когда ненастье.
Прости, что в вере слаб,
но в счастье и в беде
я искренне дружу,
черпая в дружбе счастье.
Помочь я другу рад
Всегда, во всем, везде.
Прости, Господь, меня,
молитв я знаю мало.
На память «Отче наш»
и больше ничего.
Но не прожить и дня
мне без молитв о маме.
Жить без молитвы — блажь
для сердца моего.
Я верую в любовь, добро
и верность друга.
Без веры не прожить
на матушке — земле.
И к вере в Бога вновь
иду я как по кругу.
Без Бога не решить
моих земных проблем.
Горделивая, яркая, стройная,
комплиментов и песен достойная,
ты идешь по заснеженной улице
и тобой как царевной любуются.
Миг — твоей красотою обласкана —
жизнь взрывается новыми красками.
Соловьи в огрубевшей поют душе,
старики превращаются в юношей.
А тебе до всего, вроде, дела нет
ничего ты особо не делала.
Всё, что дал тебе Бог во спасение,
людям ты отдаешь без сомнения.
И ты правильно, милая, делаешь,
хоть об этом сама и не ведаешь,
что в твоей красоте ослепительной
жизни суть как во влаге спасительной.
Еще один кусочек нашей жизни
остался за границей декабря…
Наступит час и солнечные брызги,
как блёстками, украсят наш наряд.
Я у небес приму светло, как песню,
красивую, но только не мою…
Пойму еще, что солнечные блестки
нельзя убрать, как с рыбы чешую.
Я щедро передам тот дар другому,
страдающему над своей судьбой,
и почему над радугой – дугою
,
он втоптан в грязь безжалостной войной?
О сколько раз просил ответить Бога! –
До слепоты смотрел я в образа
И верил, что разверзнется дорога
Под тем, кто нашу развернул назад.
И вот недавно в церкви, у иконы
услышал голос я из тьмы веков:
«Вы можете менять свои законы,
Но только не божественный закон.
Не важно кто, да и в каком был ранге,
но если воровал и убивал…
Вчера Господь закон о бумеранге
уверенной рукою подписал.»
Прости, Господь, за все мои грехи,
За то, что был не выдержан и груб.
Карай за неудачные стихи,
За брань, что иногда слетала с губ.
Да, я готов сполна платить долги
А недругам – простить всю
злобность слов
Готов не спать, ни есть, не жить все дни
Вот только не любить я не готов.
Любить мне нужно больше, чем дышать.
Я без любви мучительно умру
Готов по капле жизнь свою отдать
За поцелуй любимой поутру.
За то, чтобы любимые глаза
Смотрели с умиленьем на меня.
За шанс последний о любви сказать
На что угодно жизнь бы обменял.
И если впредь я чем-то согрешу
За все, Господь, меня ты покарай.
Я только об одном тебя прошу
Последнюю любовь не отбирай
Что было – больше не будет,
Небо не станет выше.
Мама меня не разбудит,
чтоб на крыльцо я вышел,
где я босиком протопал
первые свои мили.
Здесь к звездам тянулся тополь.
Жаль, на дрова спилили…
Что было – больше не будет.
Голубь в небе не реет.
Спасибо жестоким людям —
с ними я стал добрее.
Что было – больше не будет,
Небо не станет ниже.
Стал к незнакомым судьбам
Я на полшага ближе.
Сто раз я сюда приеду,
чтобы пасть на колени…
Лик моей Родины светел,
даже когда я пленник.
Что было – больше не будет.
Нам не грозит разлука.
…Мама меня не разбудит.
Я расцелую внука.
Чтобы было – больше не будет…
На Пискаревском кладбище, где горе
Как будто вечный сделало привал
Беды людской, слёз материнских – море…
Ребёнок мамой… памятник назвал.
И видел я, как плакали мужчины,
И вытирали слёзы, не стыдясь…
А Мать над ними – как Первопричина
Всего живого… Мамочка моя!
Она идёт – и облака – на плечи!
Она идёт – и солнышко – вослед!
Она идёт – и отступает вечность,
Она идёт, чтоб праведной земле
Не знать пожарищ, чтобы похоронки
Не приходили в мирные дома…
Она идёт и детский голос звонкий
Поёт ей гимн… А может кто сломать
Доверчивость и нежность, силу их?
Два солнца на земле… То – в небе,
Это в сердце!
И берегут они от бед детей своих,
Чтобы душа могла у сердца отогреться.
Когда над нами радужное небо,
Хочу его с восторгом воспевать…
Но кто из нас в раздумье трудном не был –
Что будет, если нас покинет мать.
От нас они не сами ведь уходят, —
Мы покидаем наших матерей.
И, отправляясь в дальние походы,
Нетерпеливо слушаем: «Скорей
Вернись назад, пиши, как можно чаще,
И береги себя», а мы спешим
Навстречу жизни, как навстречу счастью,
От тишины, покоя – в гул машин,
В круговорот событий, встреч, желаний,
И некогда порою вспоминать,
Что так давно свой не пишешь маме…
Что без тебя быстрей стареет мать…
Мы молоды и в нас излишек силы
Играет, а что в сердце – пустота,
Мы понимаем у ее могилы,
И сразу блекнет неба красота.
Дочери Татьяне
«Нету другой такой
ни за какой рекой…»
Юрий Визбор
…А на душе раздольно, как в Раздоловке!
Был старый сад наш фруктами
пропахшим…
Но помним мы, как это было здорово —
хруст яблок – память молодости нашей.
Три поколенья – мама, я и Танечка.
Всегда храню в душе я тройку эту…
Что связано с ней – навсегда останется,
как первые лучи живого света.
От Южного до Северного полюса
дуэт с тобой на дерзость был похожим,
так лихо мы тянули на два голоса:
«Я вас любил, любовь еще, быть может…»
С годами мы мудреем все по-разному,
бывает, раны лечат даже солью…
Нас ждут опять раздоловские праздники,
где королевским будет твое соло.
В глаза смотрю и глажу твои волосы,
и вдруг с тревогой острой понимаю,
что я пою давно уставшим голосом
и раболепно правду понимаю.
Ту правду, что на множенное множится,
что даже снисхождения не просит.
А песня каждый вечер в небо просится:
«Я вас любил, любовь еще, быть может…»
Бывает, не бывает даже выбора,
когда «другой такой» не существует.
И только строки Пушкина и Визбора
открыли тайну – почему живу я.
… Опять учусь на собственных ошибках.
Чужие на себя не примеряю,
а потому ошибки повторяю
и часто — у разбитого корыта.
Как тут не вспоминать золотую рыбку
и старика, что морю бил поклоны?..
А мы с тобой так много лет знакомы,
что не имеем права на ошибку.
Плюется пеной море у причала.
И так шумит, как будто его грабят…
Я стану наступать на те еже грабли,
коль выпадет мне все начать с начала.
Озорная любовь хуже дна котлована,
потому что она у него на краю…
Озорная любовь – есть начало обмана.
Я, шатаясь, на грани обмана стою.
И не знаю, как быть,
чтобы все-таки выжить,
оттолкнуть ту беду, что сопит за углом.
Я похож на лимон,
что давно судьбой выжат.
На судьбу я похож, что всегда на излом.
Если прыгать, то вверх. А срываться,
так в бездну…
Надо много успеть,
Чтоб друг другу сказать
те слова, что, созрев, превращаются
в песню,
те слова, от которых слезятся глаза.
Извини, что не так все, как должно,
поведал.
Извини, извини, сотни раз извини…
Без ошибок и драк не бывает победы.
Без прощений и слез не бывает вины.
Будет все, как всегда. А хотелось,
Чтоб лучше…
Чтобы не звал котлован и не клали беду.
Чтоб поверил я в то,
Что счастливый ты случай.
А случится беда – я ее отведу.
Если прыгать, то вверх. А срываться,
так в бездну…
Надо много успеть,
чтоб друг другу сказать
те слова, что, созрев, превращаются
в песню,
те слова, от которых слезятся глаза.
Мы с тобою случайно встретились,
ни себя, ни меня не ругай.
Но знамением сел на плечи мне
бело-розовый попугай.
Прохрипел: «Я такое сделаю,
что забудешь дорогу сюда…»
Мне судьба показалась бездною
на пороге людского суда.
Наши возгласы были пристойными:
мы познали и ад, и рай.
Но обиды швырял по комнате
много знающий попугай.
Только мы оставались гордыми,
как нескошенная трава.
Только все же хотелось мне голову
говорливому оторвать.
Мы друг другом, увы, не поняты.
Ты – заря, ну а я – пурга…
Только мечется вновь по комнате
много видевший попугай.
Ну а мы останемся гордыми,
как нескошенная трава.
И опять мне хочется голову
много знающему оторвать.
Мы с любимой идем по городу
горделиво – в руке рука…
В синем небе кружатся голуби
белокрылые, как облака.
Как завидует тебе улица!
Ловлю взгляды капризных дам…
Если небо начнет вдруг хмуриться,
брошу небо к твоим ногам.
Пусть поближе станет созвездие,
под которым мы родились…
Мои годы опасны, как лезвие,
у тебя – еще целая жизнь.
Улыбается нам Вселенная,
День Влюбленных – не просто день,
в этот день твоего рождения
у меня мозги набекрень
от восторга, любви и нежности,
и невысказанности всех чувств.
Я хочу пожелать тебе вечности.
И так много еще хочу!
Королева зеленоглазая,
ты – прекрасней любой зари.
В твое имя влюбился сразу я —
его с детства боготворил.
Мы руками нежно касаемся,
без тебя не мил белый свет.
И я счастлив. Моей красавице
нынче стукнуло… восемь лет.
Где Крым – там море и мечта
Где лунный свет – там свет прозренья…
Не все умеют привечать
минуты славы и прощенья.
Их пережить, перестрадать,
как спор ненужный переспорить…
Кто море вздумает предать,
тот сам утонет в этом море.
…А нам с тобою долго жить!
Я верю: счастье не убудет.
И лист осиновый дрожит,
как ветхий парус перед бурей.
Что значит буря? Ревность, стон,
и неуменье верить в чувства,
в рассвет – изысканно-простой,
что выше высшего искусства.
Как нам с тобою дальше жить,
не знаю я, и ты не знаешь…
Но то, чем станем дорожить,
да навсегда срастется с нами.
Поверим снова в чудный сон,
в рассвет, похожий на безумство…
В закат – изысканной-простой,
что выше высшего искусства.
