Быль
В шахтерских поселках, что на Донбассе, с незапамятных времен живет легенда о сказочных богатырях, которые всю ночь из-под земли выкатывают на поверхность солнце, чтобы утром люди могли радоваться чудесам природы: росе, цветам, молодой утренней заре. И еще терриконам, которые лежат повсюду, словно огромные шлемы, разбросанные усталыми руками тех самых подземных богатырей…
Эта красивая легенда передавалась по наследству, как в богатых семьях фамильные драгоценности. Скорее всего, она и стала истоком шахтерских династий…
ДВА ИВАНА
Окна их домов смотрели так близко друг на друга, как любой человек на свое отражение в зеркале. Улицу между окнами заменяла выложенная кирпичом дорожка шириной в три футбольных мяча. Потому мальчишки всегда убегали к террикону, который завис над их неказистыми домами, словно большой и темный медведь. Здесь было раздолье. Летом – прохлада, зимой – готовая горка для санок и лыж.
Беззаботное босоногое детство: смелые мальчишечьи поступки от спасения воробьев от кошек до: кто выше сумеет подняться по террикону. Он, террикон, конечно, не Эверест, но все же…
А еще оба Ивана мечтали стать, как их отцы, шахтерами. У них даже любимая игра была связана с будущей профессией: перемажутся углем так, что только глаза и зубы сверкали, как у негров.
— Еще успеете черту костры разжигать, – шутили старшие.
… Не успели.
Детство закончилось 22 июня 1941-го года.
Отцы ушли на фронт сразу. А матери и вздохнуть не успели, как мальчишки, став неподконтрольными отцовским ремням, прихватили с собой фонари, веревки, ножи и компас (как в книге о Томе Сойере), и рванули на фронт.
До фронта они, конечно, не дошли. Около месяца блуждали по окрестностям незнакомых сел, прятались от немецких машин и танков в оврагах и посадках, питались, чем придется, и, если верить компасу, упрямо шли на запад. Под Краснодоном их «приютили» лесные ополченцы, ставшие ядром будущего партизанского отряда. Куда было девать добровольцев «повоевать»? Назад – нельзя: так уже немцы. Вперед – тоже. Там давно враг.
Так два Ивана из шахтерской Макеевки стали широкопрофильными бойцами партизанского отряда – «старшими куда пошлют».
Мальчишки мужали вместе с отрядом. Гордились, что приносят пользу Родине. Только все чаще становилось не по себе, когда совесть заводила дружбу с тоской – как там наши матери без нас? Но что сделано, то сделано. Обратной дороги не было…
КЛЯТВА ДРУГУ
Казалось, что вот-вот война закончится. Осталось совсем немного, еще чуть-чуть… Но у войны, как и у смерти, коса длинная. И почти на пороге. Победы подкосила она одного из друзей: осколком мины ему разрезало грудь. Да так, что было видно, как бьется сердце умирающего…
— Если выживешь, Ваня, посади за меня на родине дерево. Я не успел это сделать… — прошептал он.
— Я посажу за тебя тысячу деревьев, — поклялся друг. – Но ты только не умирай…
Клятва была короткой, как выстрел. Только вместо пули было слово. Слово солдата.
ПАМЯТНИК У ДОРОГИ
Кто хотя бы однажды бывал в Макеевке в районе шахты имени Ленина, не мог не заметить вдоль дороги перед административным зданием маленький сквер и скромный белый памятник с барельефом солдата, держащего на руках умирающего товарища…
На свою скромную послевоенную шахтерскую зарплату установил этот памятник Иван Алексеенко – впоследствии ветеран шахтерского труда.
А через дорогу, перед Дворцом культуры, разбит парк. Шумят, ставшие большими березы, клены, тополя.
Сегодня мало кто помнит, как худенький парнишка в солдатской форме в зной и слякоть долбил твердую целинную землю и высаживал дерево за деревом.
Коллеги-шахтеры подшучивали:
— Ваня! Бросай это дело. В пивбар свежее пиво привезли! Оно тебе надо?
А Иван, как одержимый, после смены – на рынок, за саженцами, а в каждую свободную минуту – на целину будущего парка.
Это позже шахтеры и жители поселка оценили старания своего земляка. От ливня их прятали кроны деревьев, они же спасали от палящего солнца…
Десять тысяч деревьев посадил Иван Алексеенко в память о друге.
Когда в далекое мирное время эта неординарная весть долетела до Киева, приехал корреспондент «Правды Украины» писать очерк о местном герое. Председатель профкома удивленно переспросил журналиста:
— Десять тысяч? Какие там десять тысяч? Ну, если девять тысяч есть, то хорошо. Мы пытались посчитать. Да, за свои кровные…
Бездушие и равнодушие, как и чванство, были, есть и, к сожалению, будут всегда. Как и Иваны, на которых земля держится.
Сегодня полувековые деревья своими мощными кронами словно переговариваются между собой, донося до нас долгое эхо Великой Отечественной. И все бы ничего, но слушать это эхо все чаще не дают взрывы и разрывы снарядов новой и никому ненужной войны…
