Проза

Кафе с экзотическим названием «Эдельвейс» приютилось на краю скалы в нескольких метрах от обрыва, точнее – пропасти. Для безопасности посетителей её огородили невысоким бетонным забором. Лучшего места для смотровой площадки не найти. Как и для торговой точки тоже: днём – кафе, вечером – ресторан. Удобно.

Вид на море с высоты птичьего полета всегда будоражил моё воображение. Ещё бы! Там, внизу, белые пароходы казались бумажными, а баржи – спичечными коробками.

До деловой встречи было около часа, и я решил убить это время созерцанием красоты моря и гор. Все столики практически пустовали: две парочки и обнаженный до пояса крупный мужчина с животом вместо торса. Не считая официантки.

Солнце перешагнуло зенит и снег на вершинах гор стал переливать, как белое платье невесты под вспышки блицев. Тишина (шум моря и голос людей далеко внизу) и красота прямо перед тобой, достаточно только поднять вверх голову. Ассоциативно мелькнула мысль: как снега в Килиманджаро…

И тут вошла она. Как волшебная фея из доброй сказки. Изящная, обаятельная и чертовски привлекательная той красотой, что называют «страшной силой».

На ней было лёгкое жёлтое платье, короткие рукава и воротник которого оттенял белый шелк. Воздушный серебристый шарфик, замысловато наброшенный на шею, подчеркивал южный загар молодого тела. За руку она держала девочку – подростка, также одетую легко и изящно.

Похоже, дочка.

Я мучительно вспоминал, что же мне напоминают эти цвета: жёлтый, белый и серебристый? И все-таки вспомнил – цветок эдельвейс. Это его цвета. Это он создал собой образ труднодоступности, любви и удачи.

Пока она пила заказанный кофе, а девочка ела мороженое, я пытался угадать, кто она и чем занимается. Но у меня ничего не получалось. Виной тому – её грустные глаза, в которых печаль, боль и тоска порождали в ней неуверенность. Это чувствовалось по взволнованным движениям рук, частом повороте головы в сторону входа…

Мне до того стало жаль её, что я достал ручку и решил написать на бумажной салфетке всего четыре слова: «Не грустите. Всё образуется». Непроизвольно, сам не знаю почему, написал поэтические строчки:

Хочется согреть тебя заботой,

Подать перчатки, шарфик повязать

Не для себя, пусть даже для кого-то,

От всех забот тебя оберегать…

Пока не исчез этот внезапный и добрый, как мне казалось, порыв, я встал, подошёл к их столику и положил перед ней вдвое сложенную салфетку.

…Приближалось время деловой встречи. Я уже привстал, чтобы уходить, и в этот момент увидел, что Эдельвейс (как я мысленно назвал её) развернула моё послание, прочла его и вдруг, сильно скомкав, бросила на стол. Тут же она резко вскочила, потянула девочку за руку и они быстро покинули кафе.

Я оторопел. Обидел чем? Показался навязчивым? Хамом?

Пока я терялся в догадках, Эдельвейс быстро вернулась, подошла к столику, взяла смятую салфетку со стихами, разгладила её и так же быстро, как и первый раз, вышла.

Женская логика безгранична.

Больше я её не видел.

 

 

Быль

В шахтерских поселках, что на Донбассе, с незапамятных времен живет легенда о сказочных богатырях, которые всю ночь из-под земли выкатывают на поверхность солнце, чтобы утром люди могли радоваться чудесам природы: росе, цветам, молодой утренней заре. И еще терриконам, которые лежат повсюду, словно огромные шлемы, разбросанные усталыми руками тех самых подземных богатырей…

Эта красивая легенда передавалась по наследству, как в богатых семьях фамильные драгоценности. Скорее всего, она и стала истоком шахтерских династий…

ДВА ИВАНА

Окна их домов смотрели так близко друг на друга, как любой человек на свое отражение в зеркале. Улицу между окнами заменяла выложенная кирпичом дорожка шириной в три футбольных мяча. Потому мальчишки всегда убегали к террикону, который завис над их неказистыми домами, словно большой и темный медведь. Здесь было раздолье. Летом – прохлада, зимой – готовая горка для санок и лыж.

Беззаботное босоногое детство: смелые мальчишечьи поступки от спасения воробьев от кошек до: кто выше сумеет подняться по террикону. Он, террикон, конечно, не Эверест, но все же…

А еще оба Ивана мечтали стать, как их отцы, шахтерами. У них даже любимая игра была связана с будущей профессией: перемажутся углем так, что только глаза и зубы сверкали, как у негров.

— Еще успеете черту костры разжигать, – шутили старшие.

… Не успели.

Детство закончилось 22 июня 1941-го года.

Отцы ушли на фронт сразу. А матери и вздохнуть не успели, как мальчишки, став неподконтрольными отцовским ремням, прихватили с собой фонари, веревки, ножи и компас (как в книге о Томе Сойере), и рванули на фронт.

До фронта они, конечно, не дошли. Около месяца блуждали по окрестностям незнакомых сел, прятались от немецких машин и танков в оврагах и посадках, питались, чем придется, и, если верить компасу, упрямо шли на запад. Под Краснодоном их «приютили» лесные ополченцы, ставшие ядром будущего партизанского отряда. Куда было девать добровольцев «повоевать»? Назад – нельзя: так уже немцы. Вперед – тоже. Там давно враг.

Так два Ивана из шахтерской Макеевки стали широкопрофильными бойцами партизанского отряда – «старшими куда пошлют».

Мальчишки мужали вместе с отрядом. Гордились, что приносят пользу Родине. Только все чаще становилось не по себе, когда совесть заводила дружбу с тоской – как там наши матери без нас? Но что сделано, то сделано. Обратной дороги не было…

КЛЯТВА ДРУГУ

Казалось, что вот-вот война закончится. Осталось совсем немного, еще чуть-чуть… Но у войны, как и у смерти, коса длинная. И почти на пороге. Победы подкосила она одного из друзей: осколком мины ему разрезало грудь. Да так, что было видно, как бьется сердце умирающего…

— Если выживешь, Ваня, посади за меня на родине дерево. Я не успел это сделать… — прошептал он.

— Я посажу за тебя тысячу деревьев, — поклялся друг. – Но ты только не умирай…

Клятва была короткой, как выстрел. Только вместо пули было слово. Слово солдата.

ПАМЯТНИК У ДОРОГИ

Кто хотя бы однажды бывал в Макеевке в районе шахты имени Ленина, не мог не заметить вдоль дороги перед административным зданием маленький сквер и скромный белый памятник с барельефом солдата, держащего на руках умирающего товарища…

На свою скромную послевоенную шахтерскую зарплату установил этот памятник Иван Алексеенко – впоследствии ветеран шахтерского труда.

А через дорогу, перед Дворцом культуры, разбит парк. Шумят, ставшие большими березы, клены, тополя.

Сегодня мало кто помнит, как худенький парнишка в солдатской форме в зной и слякоть долбил твердую целинную землю и высаживал дерево за деревом.

Коллеги-шахтеры подшучивали:

— Ваня! Бросай это дело. В пивбар свежее пиво привезли! Оно тебе надо?

А Иван, как одержимый, после смены – на рынок, за саженцами, а в каждую свободную минуту – на целину будущего парка.

Это позже шахтеры и жители поселка оценили старания своего земляка. От ливня их прятали кроны деревьев, они же спасали от палящего солнца…

Десять тысяч деревьев посадил Иван Алексеенко в память о друге.

Когда в далекое мирное время эта неординарная весть долетела до Киева, приехал корреспондент «Правды Украины» писать очерк о местном герое. Председатель профкома удивленно переспросил журналиста:

— Десять тысяч? Какие там десять тысяч? Ну, если девять тысяч есть, то хорошо. Мы пытались посчитать. Да, за свои кровные…

Бездушие и равнодушие, как и чванство, были, есть и, к сожалению, будут всегда. Как и Иваны, на которых земля держится.

Сегодня полувековые деревья своими мощными кронами словно переговариваются между собой, донося до нас долгое эхо Великой Отечественной. И все бы ничего, но слушать это эхо все чаще не дают взрывы и разрывы снарядов новой и никому ненужной войны…

Ох, лето красное! Любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль,

да комары, да мухи…

А.С.Пушкин

Как ни странно, но эти строчки великого поэта часто приходят на ум на берегу водоемов: ставка, залива, реки, моря или океана. Их сохранила память из далекого детства после знакомства с настольной тогда книгой «Родная речь» с припиской внизу: «Учпедгиз». По наивности я был уверен, что это автор учебника – киргиз по национальности.

Сегодня мне стало обидно за поэта. А как же тогда его знаменитая поэма «Бахчисарайский фонтан»? Или в первой половине девятнадцатого века на южном берегу Крыма были и мухи, и комары? А, может, все проще? В суете сует литературный гений просто забыл о тонких особенностях полуострова? Надо будет посмотреть, когда Пушкин написал «Осень». Может быть, до поездки в Крым? Тогда все станет на свои места …

Так или примерно так рассуждал я, лежа на берегу Черного моря в сказочном Мисхоре, поочередно подставляя южному солнцу части слегка подрумянившего тела. Закрыв глаза, рисовал наиболее значимые картинки из своей жизни…

… Ленка, Ленка, голая коленка! Почему же у нас с тобой так ничего не получилось? Может, внимания уделял мало? Так, нет. А, может, наоборот – слишком много? И эта моя забота просто приелась, как куча пачек мороженого в один присест? Или я не угадал тобой любимые цветы? Вместо ромашек нужно было дарить розы или хризантемы?  И самое обидное, что наши отношения, бурно достигшие своего апогея, вдруг резко пошли на спад…

Так бывает. Со многими. Но почему именно со мной? Закономерность, не поддающаяся здравому смыслу или прихоть непредсказуемой девчонки? Все может быть… Как там в песне поется: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло…»

А с последним местом работы что получилось? Только, как говорится, стал на ноги, заработал уважение и авторитет и – бац! Фирму закрыли. Досадно…

Щедрое южное солнце разморило тело. Перед закрытыми глазами замелькали пучки разноцветных огней. Да это же праздничный салют в родном городе! Но тогда почему так много шума? Нет, это не салют. Это «грады» бьют по Донецку и несут разруху, горе, смерть…

Очнулся в поту. Море шумело так, как будто исполняло на «бис» знаменитую симфонию Шостаковича. Перевернулся на живот, осмотрелся. Прямо передо мной на большом валуне сидела девушка. «Как русалка», подумал. Только красивее. На коленях лежала толстая книга, а ее хозяйка, закрыв глаза, доверчиво подставила лицо солнцу.

Похоже, она немного обгорела. Об этом говорила футболка, надетая на мокрое тело. Конечно, девушка была хороша, но мое внимание привлекала надпись на ее груди. Хотя и грудь тоже – красоту ведь не спрячешь под одеждой…

На рисунке восемь фигурок – символический процесс эволюции человека: от пещерного неандертальца до сильного и крепкого мужчины с копьем в руках. А вот дальше – регресс: медленное угасание жизни – от немощного старика до могильного камня. И непонятная (для меня) надпись на английском языке. Всего пять слов.

Любопытство, как говорят в народе, не нахальство, а метод познания. А оно, это любопытство, прямо распирало меня. Выждав нужный момент, когда девушка встала и начала собираться покинуть пляж, я подошел к ней:

— Простите великодушно мое невежество, — как мне показалось, елейным голосом спросил, — что означает эта подпись? И уставился глазами в ее грудь.

Она не сразу поняла, о чем я. Потом стряхнула с груди остатки песка и спросила:

— Эта? —  И ткнула пальчиком на незнакомые мне буквы.

Я кивнул.

— Дословно: «Что-то пошло не так» …

Я готов был зарычать, как незаслуженно обиженный пес. Вот он – ответ на все мои бредовые пляжные вопросы: и не сложившуюся любовь, и неудачный старт на новом рабочем месте и эту проклятую и никому ненужную войну.

«Что-то пошло не так» … Как заклинание, мысленно повторял я эту сакральную фразу.

«Что-то пошло не так» … И тут одна мысль начала цепляться за другую: может это Бог перестарался и что-то перемудрил? Нет, конечно. Скорее всего, он сделал это сознательно, чтобы мы, люди, сами принимали решение, как поступать, достигнув высшей точки совершенства. Сумеем? Возможно. А пока «Что-то пошло не так» …

эссе

Говорят, что любовь приходит с молоком матери. У меня любовь пришла с ее слезами.
… Захожу в дом и вижу – мама сидит на стуле, уронив голову на колени, и плачет. Спрашиваю: почему она плачет. И вдруг сам разрыдался, увидев в руках матери фотографии, где они вместе с отцом. Мама сказал, что папы больше нет – он умер в больницу, после обычной операции на аппендицит. Как же теперь жить, если его больше нет с нами?..
Так в пять лет закончилось мое детство. Но жизнь продолжалась. Непросто, трудно и без излишеств: мать воспитала нас четверых одна. Но мы без страха смотрели в завтрашний день, так, как, знали, что есть мама, которая позаботится о нас и будет с нами всегда. Защитит нас от всех бед и невзгод и даст силы достойно жить. Жить подобно солнцу, испускающему свет во все стороны. Но человек устроен так, что едва родившись желает обрести все и сразу. Хотелось петь, заниматься музыкой, литературой, писать стихи.Тяга к занятию музыкой была настолько велика, что в свои девять лет уже пел на импровизированной сцене сельского дома культуры. Пел, как говорится, душой: семья не могла позволить себе такую роскошь, как учеба в музыкальной школе.
Время идет, бежит, летит. Закончился один год, а на пороге уже следующий. Лично я расстаюсь с уходящим городом всегда с чувством грусти и радости. Грусти, потому что каждый его день – это прожитый день моей жизни. Радости, потому что появляются новые надежды на ожидание лучшего.Может быть, и чуда.
Мне приятно петь и читать свои стихи моим слушателям, радовать и находить отклик в их сердцах. Стихи и песни наполняют смыслом мою жизнь. И, если они помогут кому-то стать сильнее духом или обрести веру в лучшее, я буду счастлив.
Создавать песню, написать стихотворение — равносильно тому, что построить дом. Построить так, чтобы люди в нем получали удовольствие, были счастливы, любили и были любимыми. Из практики знаю: неудобные строения обречены на запустение, как и без души написанные стихи и песни – на забвение.
Самое главное — это любить людей, любить свое окружение, и если всесильная любовь пронзит твое сердце, жить станет намного легче.